Сухое дерево. Рождественский рассказ

У этого рассказа есть предыстория. Он был написан в Рождество 2016 года — мы с Любой тогда жили в Черногории. Как ни странно, это был период исключительной бедности, в которой были виноваты мы сами. Арт-резиденция, к участию в которой нас пригласил Марат Гельман, закончилась ещё летом, а мы, соблазнившись морем и теплом, на свой страх и риск решили остаться в стране ещё почти на год — без постоянной работы и каких-либо других средств к существованию. И немного переоценили себя. Вокруг нас были хорошие друзья, но бесконечно пользоваться их кредитом доверия (и просто кредитом) мы сочли недопустимым, поэтому к зиме окончательно перешли на овсяные каши и капустные супы. В то время я хватался за любую работу, которая только подворачивалась. И наткнулся в ленте Фейсбука на конкурс рождественского рассказа, который проводил один христианский медиапроект. Так я стал писать свой первый и единственный в жизни рассказ. Меня это откровенно забавляло: сидя в чужой стране в ста метрах от моря, с прекрасной женой, без гроша в кармане, питаясь постными супами, напиваясь бесплатного вина на вернисажах и сочиняя текст для христианского конкурса, я сам чувствовал себя героем какого-то европейского романа. Когда рассказ был закончен, я послал его на конкурс, в условиях которого было сказано «мы печатаем все поступившие рассказы». Рассказ не напечатали, мотивировав это тем, что печатают не все поступившие рассказы. А когда я сослался на страницу с правилами, мне перестали отвечать вовсе. В результате я впал в дикую апатию, не вставая с кровати посмотрел за три дня два первых сезона «Твин Пикс» и принял решение никогда больше не связываться с христианскими проектами. А рассказ остался — спустя два года я вспомнил о нём и решил, что было бы забавно опубликовать его здесь. Во-первых, из-за этой предыстории. А во-вторых — это, пожалуй, мой единственный текст, в котором доброты и наивного идиотизма чуть больше, чем иронии. Так или иначе, для меня это скорее забавный артефакт, чем что-то, обладающее литературными достоинствами. А ещё — небольшая открытка к Рождеству, с которым мы, интернет-журнал «Звезда», горячо поздравляем всех, кто празднует. P.S.: все герои рассказа реальны, а вот факты биографий и события (за исключением распития водки на вокзале) целиком и полностью выдуманы.

Серёга-Лабиринт ворвался в сонный вагон и заорал:

Лллллаааааааааааабирринт, новости, анекдоты, сканворды!

Я вздрогнул и проснулся. Каждый раз одно и то же. Еле как встаёшь в семь утра, выходишь в темень и холод, протискиваешься с бабушкой в утренний насквозь промёрзший автобус, потом очередь в кассу, потом давка у дверей вагона (очень нервно и ответственно, потому что «беги вперёд, два места занимай»). И вот мы сидим в вагоне, впереди два часа путешествия, под сидением печка, наконец-то можно обратно провалиться в сон и, если повезёт, досмотреть предыдущий.

Зычный, здоровый, румяный мужик. Вы, кстати, его наверняка видели, даже если не ездили в начале нулевых в пригородных пермских электричках. Серёга-Лабиринт давно стал привокзальным талисманом одно время торговал «Лабиринтом» (была такая газетёнка, которая просто собирала всё интересное из разных других газет, отчего красиво и непонятно называлась «дайджестом») и пел песни около пригородных касс. Со временем даже раздобыл комбик и пел караоке. И в конце концов попал в первые кадры фильма «Географ глобус пропил», где талантливо и с удовольствием сыграл сам себя.

Но мне он запомнился в первую очередь как продавец «Лабиринта», который мешал мне спать. В то время мне было лет двенадцать, если не меньше, и встречались мы с ним как раз под Рождество я ехал в деревню на каникулы, а он на зимний период зачехлял гитару и начинал ходить по электричкам, торгуя газетами.

Фото: Иван Козлов

Потом, когда я стал постарше, мы уже начали узнавать друг друга и здороваться. Если я отправлялся куда-то в электричке или просто намеревался пройти мимо вокзала, специально брал мелочи, чтобы, проходя мимо Серёги, подать ему.

Много позже, когда я работал в газете «Соль», меня выслали из редакции на улицу, чтобы провести какой-то стрит-ток не помню уже, что там случилось, но надо было узнать мнение прохожих про Ходорковского. С прохожими мне в этот день не особенно везло, все огрызались. И я пошёл к Серёге, благо, редакция была недалеко от вокзала. Рассчитывал заполучить хоть одного доброжелательного спикера.

Я думаю, украл что-то сиди. А не украл не сиди. Но вообще-то я не знаю, кто это Ходорковский. Никогда не слыхал. Но по мне главное, чтобы добрыми друг к другу быть. Тогда и сажать никого ни за что не надо будет, сказал мне Серёга и с радостью дал себя сфотографировать.

«Идеальный человек», подумал я тогда.

Но нормально познакомились мы не в тот раз, а ещё чуть позже, зимой. Мы с Васей Веселовым забрели на вокзал, чтобы то ли проводить, то ли встретить откуда-то нашего друга Андрея. И я, и Вася, и Андрей были поэты, в связи с чем прямо в мёрзлом здании вокзала стали пить водку, а Андрей показывал на новогоднюю гирлянду и смеялся, потому что её контуры складывались в нечто непотребное. И тут откуда-то взялся Лабиринт.

Серёга! завопил Вася Веселов. Они оба были гораздо старше меня и, как выяснилось, неплохо знали друг друга. Андрей тоже был старше, но Лабиринта не знал, и мы все познакомились. Я предложил опоздавшему Серёге водки.

Не-не-не, я не пью, запротестовал он, я ж закодированный. Меня знаешь как баба одна закодировала? Секретным средством. То-то же. Никто так не делает. Она водку кодирует, хлеб и носки.

Постояв ещё пару минут, Серёга ушёл на электричку. Честно говоря, с тех пор прошло уже лет семь, а смысл фразы про водку, хлеб и носки для меня всё ещё покрыт мраком. Впрочем, мои друзья пропустили фразу мимо ушей.

А ты не знал что ли, что Серёга не пьёт? спросил Вася.

Я пожал плечами. Откуда мне было знать.

Только он не кодировался ни у кого, выдумал себе фигню какую-то. Так ты чо, и про Настю не знаешь, то есть? А говоришь, давно с Лабиринтом знаком. Это же жирная история-то.

Про Настю я не знал. И, пока мы допивали водку (точнее, пока нас не выгнали на улицу, где мы потом допивали водку), Веселов рассказал мне про Настю.

Настя это была такая девочка-волонтёр. Волонтёрством она занималась в конце девяностых, когда это ещё не было так модно, как сейчас. Она не работала ни в каком фонде, даже ни в какой организации вроде бы не состояла, а просто появлялась нерегулярно в разных местах, и все её знали. Настя была очень набожная и всем помогала просто так, не по должности.

Среди прочего она часто бывала в городской ночлежке и в интернате благо, они находились в одном районе, за университетом. Приносила туда какие-то вещи, книги и игрушки, что-то делала по хозяйству и просто общалась с людьми.

А Серёга бухал. Он не был болезненным хроническим алкоголиком, он был именно что пьяницей пил размашисто, задорно и всегда с какими-нибудь разрушительными скандальными последствиями. У него даже была квартирка на окраине, но, говорят, жена его оттуда выгнала в конечном итоге. Поэтому Серёга регулярно обретался в ночлежке и стал там своим, тем более что такой образ жизни его в принципе устраивал.

Среди прочих пьяниц и бездомных Настя познакомилась и с ним. И никак не могла примириться с его положением Серёга уже тогда был здоровым, энергичным, громогласным парнем, которому неуместно было обретаться в ночлежке тем более, что его привели туда не обстоятельства, а собственный взрывной характер. По этому поводу они много разговаривали правда, без особого успеха. Настя не была знатоком психологии, и не могла придумать ничего лучше простых призывов не пить и одуматься. Серёгу эта непрошенная забота могла бы и раздражать, но на деле только веселила на Настины слова он особого внимания не обращал.

Однажды, когда Настя снова завела речь о том, что Серёге надо бросать пить, он молча схватил её под руку, вывел на улицу и перевёл на другую сторону дороги. Потом они прогулялись вдоль забора университета и дошли до угла. За поворотом Настя увидела проходные завода и небольшую площадь перед ним. Площадь выглядела заброшенной в центре её располагался обязательный неработающий фонтан с разбитым гипсовым орнаментом, а на краю стояло сухое дерево. Такое, сорное городское дерево самого обыкновенного вида, сейчас уже невозможно вспомнить или ясень, или маленький тополь, или что-то ещё подобное. А может и вовсе куст акации или сирени.

Видишь дерево сухое? спросил Серёга у Насти.

Ну да, а чего оно?

Вот оно когда зацветёт, тогда и брошу, сказал Серёга и расхохотался, довольный своей безыскусной шуткой.

Она на него, конечно, пообижалась для вида, но на самом деле нисколько не обиделась. Пошла на принцип. Ещё несколько раз потом то и дело укоряла Серёгу за пьянство, и каждый раз он не находил ничего лучше, чем снова напомнить ей про дерево. И хохотал всё время.

В целом, ничего особенного в следующие месяцы не случалось. Настя еженедельно навещала всех своих подопечных, изредка они устраивали с Серёгой шутливые пикировки, и всё шло своим чередом. А потом наступило Рождество.

Фото: Иван Козлов

Шестого числа Настя пришла в интернат проведать знакомых детей. Пришла и растерялась. В этот день администрация устроила детям официальный праздник настоящий, большой и, как водится, скучный. Выступали какие-то местные артисты, потом дети показывали сценки, которые подготовили сами по сценарию воспитателей. Библейские сюжеты или вроде того.

Настя дождалась, пока всё это закончится, а потом не без труда выпросила у директора право сводить детей на прогулку, подышать свежим воздухом и поиграть в снежки. Дети, заскучавшие от муниципальных дедов морозов и снегурочек, пришли от этой идеи в восторг.

Ребята, сказала Настя, когда все уже были готовы разбежаться по комнатам, чтоб готовиться к выходу, а вы же знаете, что в канун Рождества происходит волшебство, и всё, что загадал в этот день, сбывается? Главное правильно загадать.

Чуть раньше она зашла в канцелярский магазин и купила там цветную бумагу, ножницы и фломастеры просить их в интернате всё равно было бесполезно.

В этот раз уже она взяла его за рукав, потащила на другую сторону дороги, затем по свежему снегу вдоль забора и за угол. Утром седьмого числа у Серёги было дикое похмелье, но противостоять Настиному напору он всё же не смог.

Ну что, ну как тебе? Настя указала рукой на площадь перед заводом, на которой всё было как обычно снежные сугробы, раздолбанный фонтан в центре, дерево.

Сухое дерево шелестело. Старый ясень, или это была сирень или ещё неизвестно что буквально на каждой ветке колыхались ленточки из цветной бумаги. Деревце было невысокое, и дети (с Настиной помощью, конечно) без труда превратили его в дерево желаний, завесив лентами до самой верхушки. Кто-то из них захватил с собой колокольчик, который теперь тихо позвякивал от лёгкого ветра.

Серёга молча подошёл к дереву и долго разглядывал его. Потом стал брать в руки концы цветных ленточек, которые трепал ветер, и читать надписи. На первой, фиолетовой, он прочёл написанное кривым детским почерком: «Никогда не болеть». А потом на следующих «Встретить маму», и ещё «Чтобы я и все жили хорошо», и ещё «Хочу чтобы была радостная жизнь», и ещё много всякого. Серёга повернулся к Насте и уставился на неё глазами удивлённого ребёнка.

Уж как смогла, усмехнулась она.

Фото: Иван Козлов

Вот он перекантовался ещё до старого нового года в ночлежке, а потом с кем-то скантачился по поводу этого своего «Лабиринта» и пошёл по электричкам орать. Потом на гитаре научился, потом приподнялся и комбик купил, сейчас под фанеру про Афган шпарит, и нормально живёт, между прочим. Его как-то сын звал в Москву переезжать, так он отказался, хорошо ему тут сидеть типа. Ну и не бухает конечно, мы с ним примерно в то время познакомились, вот он с тех пор ни разу и не бухал, объяснил Вася.

А они не поженились потом? спросил я, В сказках же так и бывает обычно.

Так это в сказках, вздохнул Веселов, Я тебе говорю, у него баба была, выгоняла его из квартиры. Потом помирились.

Лабиринт эпичный, конечно, сказал Андрей и допил водку.

А я тогда ещё маленький был, почему-то сказал я, Пошли греться вообще.

Мы сели в кафе с видом на железнодорожную насыпь, и я смотрел, как электрички отправляются в ту сторону, где когда-то был наш деревенский дом. Мне хотелось забраться в вагон, сесть у окна на нагретое место и уснуть. Если бы в этот раз меня кто-нибудь разбудил, я бы не огорчился.