Солоухин В.А. Владимирские просёлки

Я видел, может быть, полсвета И вслед за веком жить спешил, А между тем дороги этой За столько лет не совершил. Хотя своей счи­тал дорогой И про себя ее берег, Как книгу, что про­честь до срока Все соби­рался и не мог.

А. Твар­дов­ский

О, красна ты, Земля Володимирова!

Из ста­рин­ной рукописи

Нет, вызвал бы я вас на Рус­ские проселки, Чтоб о люд­ском житье про­чи­стить ваши толки.

П. Вязем­ский

Вер­нув­шись из дале­кого путе­ше­ствия, обя­за­тельно будешь хва­статься, рас­ска­зы­вать дико­вин­ные вещи. Ну не совсем уж так, чтобы одним шом­по­лом сразу семь уток убить, но слу­ча­лось, мол, и нам заар­ка­нить ненец­ким арка­ном гор­дую шею бело­снеж­ного лебедя.

Да и рас­пи­шешь еще, как он уда­рил в этот миг лебе­ди­ными кры­льями по чер­ному зер­калу тунд­ро­вого озерка, и дро­бил, и бил его в мель­чай­шие дребезги.

Вели­кое удо­воль­ствие смот­реть при этом на удив­лен­ные лица слу­ша­те­лей, что и не верят и верят каж­дому тво­ему слову. Путе­ше­ствия поте­ряли бы поло­вину сво­его смысла, если бы о них нельзя было рассказывать.

Вот так-то хва­стался я одна­жды сво­ему при­я­телю, а потом вдруг спросил:

– Ну а у тебя что нового? Ты где побы­вал за это время?

– Да мы что же… Где уж нам лебе­дей ловить! Ездил я тут за одной быто­вой тем­кой, между про­чим, в твои род­ные, во вла­ди­мир­ские то есть, края. Места, брат, у вас! Вот, пом­нишь, как отъ­едешь от Камеш­ков, будет пере­ле­сок справа…

И он начи­нал мне гово­рить о пере­ле­ске, как будто я только что вер­нулся из этих мест. А у меня крас­нели уши, и стыдно было пере­бить его: «Да не был я в Камеш­ках, и пере­леска тво­его не видел, и про Пере­се­кино в пер­вый раз слышу».

Дру­гой при­я­тель допе­кал еще горше.

– Захо­дим мы, зна­чит, в Юрьев-Поль­ский ран­ним утром. Только дождь про­шел: земля курится, трава свер­кает. Горо­док дере­вян­ный, тихий, над домами трубы дымят. Через город река течет, и так она до краев полна, вот-вот выплес­нется. И вся-то река прямо в цен­тре города кув­шин­ками заросла. Горят они, жел­тые, на тихой утрен­ней воде. По-над водой мостки тесо­вые там и тут. На мост­ках ядре­ные бабы икрами свер­кают, валь­ками белье коло­тят. А вокруг петухи орут. Фланд­рия, да и только! Вот каков Юрьев-Поль­ский. А река эта, как ее… Колочка?

– Да нет же, Колокша! А река эта, Колокша, рыбой, гово­рят, полна.

Тут уж я не только что крас­нел – про­ва­литься готов был на этом месте. «Колочка! Сам ты Колочка! Ну ладно, что в Камеш­ках не бывал, а тут не зна­ешь, что Юрьев-Поль­ский на той же Колокше стоит, что течет в шести вер­стах от тво­его род­ного порога. Да и до Юрьева самого едва ли трид­цать верст. А ведь не был вот, не видал, не зна­ешь. По раз­ным Запо­ля­рьям, Бал­ка­нам да Адри­а­ти­че­ским морям разъ­ез­жа­ешь, а род­ная земля совсем в забросе. Дру­гие люди тебе о ее кра­соте рассказывают».

Так посте­пенно воз­никла и росла хоро­шая рев­ность, а вме­сте с тем осо­зна­вался мораль­ный долг перед Вла­ди­мир­ской зем­лей, кра­си­вее кото­рой (это все­гда я знал твердо) нет на свете, потому что нет земли род­нее ее.

Тогда и при­шло непре­одо­ли­мое жела­ние уви­деть ее всю как можно подроб­нее и ближе.

Сов­пало так, что к этому вре­мени через один пустя­чок понял я вдруг насто­я­щую цену экзо­тики. Дело было за чте­нием Брема. Муд­рый при­ро­до­ис­пы­та­тель опи­сы­вал неко­его зверька, водя­ще­гося в аме­ри­кан­ских пре­риях. Гово­ри­лось, между про­чим, что мясо этого зверька отли­ча­ется необык­но­венно неж­ным вку­сом, что неко­то­рые евро­пейцы пере­се­кают океан и тер­пят лише­ния только ради того, чтобы добыть оного зверька и вку­сить его аро­мат­ного мяса.

Тут, при­зна­юсь, и у меня текли слюнки и под­ни­ма­лось чув­ство жало­сти к самому себе за то, что вот помрешь, а так и не попро­бу­ешь необык­но­вен­ной дичины. «Обжа­рен­ное в углях или же тушен­ное в духовке, – без­жа­лостно про­дол­жала книга, – мясо это, несо­мненно, явля­ется лаком­ством и, по утвер­жде­нию особо тон­ких гастро­но­мов, вку­сом своим, неж­но­стью и пита­тель­но­стью не усту­пает даже телятине».

Теля­тина – слово гру­бо­ва­тое, и, каза­лось бы, трудно от него пере­ки­нуться в эсте­ти­че­ский план, но так вско­лых­ну­лось все во мне, такое напало про­зре­ние, что не пока­за­лось гру­бым поду­мать: «Конечно! Пра­вильно! И пальма-то сама или там какая-нибудь чинара постольку и кра­сива, поскольку кра­со­той своей не усту­пает даже березе».

Помню, бро­дили мы по одному из кав­каз­ских бота­ни­че­ских садов. На таб­лич­ках были напи­саны муд­ре­ные назва­ния: пит­то­спо­рум, пест­ро­окайм­лен­ная юкка, эвка­липт, лав­ро­вишня… Уже не пора­жала нас к концу дня ни раз­ве­си­стость крон, ни тол­щина ство­лов, ни при­чуд­ли­вость листьев.

И вдруг мы уви­дели совер­шенно необык­но­вен­ное дерево, подоб­ного кото­рому не было во всем саду. Белое как снег и нежно-зеле­ное, как моло­дая травка, оно резко выде­ля­лось на общем одно­об­раз­ном по коло­риту фоне. Мы в этот раз уви­дели его новыми гла­зами и оце­нили по-новому. Таб­личка гла­сила, что перед нами «береза обыкновенная».

А попро­буйте лечь под бере­зой на мяг­кую про­хлад­ную траву так, чтобы только отдель­ные блики солнца и яркой пол­днев­ной синевы про­це­жи­ва­лись к вам сквозь листву. Чего-чего не нашеп­чет вам береза, тихо скло­нив­шись к изго­ло­вью, каких не наше­ле­стит лас­ко­вых слов, чуд­ных ска­зок, каких не навеет свет­лых чувств!

Что ж пальма! Под ней и лечь-то нельзя, потому что вовсе нет ника­кой травы или рас­тет сухая, пыль­ная, колю­чая травка. Словно жестя­ные или фанер­ные, гре­мят на ветру листья пальмы, и нет в этом грёме ни души, ни ласки.

А может, и вся-то кра­сота замор­ских краев лишь не усту­пает тихой пре­ле­сти сред­не­рус­ского, леви­та­нов­ского, шиш­кин­ского, поле­нов­ского пейзажа?

Кроме того, не все то кра­сиво, что броско и ярко.

Слы­шал я одну поучи­тель­ную исто­рию. В некие вре­мена, в дере­вушке, нахох­лив­шейся над ручей­ком, может, в той же Вла­ди­мир­ской земле, жил паре­нек Захарка. Неиз­вестно откуда появи­лась у него страсть к живо­писи, но только достал он крас­чонки в виде пуго­виц, налеп­лен­ных на кар­тонку, и целыми днями про­па­дал в лесу да на речке. Были у него там излюб­лен­ные места, кото­рые он и пытался пере­но­сить на бумагу.

В этой же дере­веньке дожи­вал свой век ста­рый учи­тель. Дожи­вая, крепко выпи­вал, так что даже нано­сил этим ущерб и сво­ему внеш­нему виду, и учи­тель­скому пре­стижу. Гово­рили, что знал он неко­гда луч­шие вре­мена и будто бы учился в Петер­бурге с самим Репи­ным, но потом вышла неза­дача, и поле­тело все к черту. Такое слу­ча­ется с рус­ским чело­ве­ком, осо­бенно при нали­чии какого-ника­кого талантишка.

Вот малюет одна­жды Захарка свой ярко-мали­но­вый закат и вдруг слы­шит над ухом: