Почем сегодня слезинка ребенка?

С некоторых пор дети разных возрастов и разнообразных дарований стали хорошо продаваемым товаром на отечественном ТВ.

Конечно, зритель, окунувшись в море ненависти, источаемой пропагандистскими программами Киселева, Соловьева, Шейнина, Пушкова и Норкина, рад зацепиться за островки сентиментальных эмоций и умилиться непосредственности деток, их чистоте, наивности, нежности и абсолютной невинности. А если они еще и вундеркинды…

Да и руководители госканалов рады предоставить им эти «островки», из коих, впрочем, образовался вполне себе приметный архипелаг гуманизма. Это: «Голос.Дети», «Лучше всех», «Ты — супер!», «Синяя птица», «МастерШеф. Дети», «Два голоса», «Битва фамилий», «Мой папа круче» и т. д.

Назовем этот архипелаг: «Шоу беби-бум».

«Беби-бум» в художественной культуре — вещь обыкновенная. Если совсем издалека, то обратим внимание на иконопись.

В средневековой живописи младенец выглядит сильно уменьшенной копией взрослого дяденьки. Тело — тельце, лицо — мужиковатое. Не человек — человечек. Как бы гомункул. Как поясняют специалисты, это связано с тем, что для иконописцев малыш на руках мадонны — Иисус в детстве. Религиозный канон задавал условие: Иисус и во младенчестве был взрослым, что-то об этом подлунном мире ведающем, неведомое рабам Божьим.

Возрожденческая живопись наделяет ребенка всем тем, что свойственно сыну человеческому в ребячьем возрасте: наивностью, непосредственностью, нежностью, шаловливостью и, конечно, капризностью.

В литературе ХIХ века ребенок — объект воспитания (например, «Детство Никиты» Толстого), субъект сопереживания («Дэвид Копперфильд», «Жизнь и приключения Оливера Твиста» Диккенса), торжество любования его витальностью («Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена), мотив сострадания («Бесы» Федора Достоевского).

В «Анне Карениной» мальчик Сережа не более чем обстоятельство, осложняющее драматическое положение героини. В замысле романа на самых первых порах мальчика Сережи вовсе не было. Была «замужняя женщина из высшего общества», потерявшая себя, потому жалкая, но не особенно виноватая. И в этом случае эпиграф: «Мне отмщение, и аз воздам» представлялся недостаточно оправданным. Сережа обострил вину Анны в ее собственных глазах.

Так вот в данном случае ребенок — один из выразительных приемов в структуре романа. Как, скажем, и «слезинка ребенка» у Достоевского, для которого она — край человечности. Можно сказать, и бесчеловечности.

Ближе к нам, на рубеже ХIХ и ХХ веков, после Первой мировой войны и революции ребенок становится в искусстве наиболее убедительным индикатором человечности. Самая пронзительная, пожалуй, сцена в «Броненосце “Потемкине”» — не та, где на палубе крейсера расстреливают бунтовщиков, набросив на них предварительно брезент (читается как коллективная повязка), а та, что развертывается на ступенях одесской лестницы, по которой мчится коляска с младенцем и где растаптывается толпой упавший мальчишка. В пору, когда вышла эта картина, сцена смотрелась как свидетельство кровавой агонии царского режима. Теперь, с высоты прожитых лет и пережитых бедствий, она воспринимается как начало кровавой тризны кипучей революционной бучи.

Эйзенштейн художественно выполнял пропагандистское задание во славу Нового мира. Но, как водится с гениальными художниками, он его нечаянно перевыполнил. Как это случилось еще раз с тем же Эйзенштейном, когда он увлекся работой над «Иваном Грозным».

Едва ли не на всех крутых виражах российской истории нас караулят жертвенные мальчики. Просто надо различать художественных мальчиков и мальчиков пропагандистских.

Пропагандистским оправданием жестокой коллективизации был мальчик Павлик Морозов. Художественным свидетельством угрозы расчеловечивания войной стал герой фильма Тарковского «Иваново детство» — мальчик Иван, потерявший детство и себя.

Еще один поворот колеса неумолимой истории, и на смену ненависти является не любовь, до которой, говорят, один шаг, а нелюбовь. Это уже ХХI век. В фильме Звягинцева «Нелюбовь» мальчик Алеша уходит из дома и растворяется в безвестности. В морге родители не могут (или не хотят) опознать обезображенный труп мальчика.

И «мальчики кровавые в глазах» преследуют нас из века в век. Но это все кино. Это на путях-дорогах исторической повседневности знаки препинания. Точнее, знаки восклицания.

Федеральное телевидение предлагает другую версию нашего житья-бытья. Оно, с одной стороны, монетизирует детишек и детство, организуя нам приятную душеспасительную экскурсию на архипелаг «Беби-бум», с другой — утилизирует то и другое на пользу пропаганде. И тогда телезрителям выкатывают картинки с трупами детей, погибших на другой войне и на другом континенте. Или, того пуще, рассказывают о распятом злобными украинцами мальчике.

Вроде ярость «благородная» одних шоу должна противоречить человечности других. Но ничего, как-то они сосуществуют. А чему тут удивляться, если еще сравнительно недавно, не далее как в прошлом веке, массовые репрессии ничуть не мешали гражданам, обитавшим по другую сторону колючей проволоки, с большим душевным подъемом распевать: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

Тогда тоже ведь был архипелаг. Назывался он, правда, ГУЛАГом. Так что и человечность со злодейством совместны. Правда, не каждый раз органично.

Чтобы обе противоположности сплелись органично и искренне, надобна пара скреп: страх перед неразборчивыми посадками и идеология, обещающая рай на земле. Тогда того и другого хватало. Нынче с обоими удовольствиями — проблемы. Потому нынче усилия в этом направлении выглядят несколько карикатурными.

Хотя региональные начальники не шутят. Они стараются на свой страх и риск.

В Волгограде юные кадеты поют про свою готовность умереть за Путина. Поют при параде мальчики и девочки с пониманием сложного международного положения своей страны (не хуже Киселева и Соловьева) о том, что если грянет бой, то, дядя Вова, мы с тобой. Хоровое пение оснащено подобающими милитаристскими картинками.

В Волгоградской области были призваны и мобилизованы детсадовцы. Они во славу Сталинградской битвы выложили из своих фигурок юбилейные цифры — 75.

Почему-то при этом они стоят на коленях. Это так они благодарят своих покойных прадедов? Скорее всего, потому что детишки не равновысокие. Получается разнобой, что некрасиво, неаккуратно… А когда на коленях, картинка и патриотичнее, и, наконец, эстетичнее.

P. S. Картинка с коленопреклоненными малышами недолго провисела на сайте отдела образования. После некоторого возмущения в Сети она была стерта.