Геворков В.А. Некому было поднять. подсказать.

Исто­рия пока­зала и под­твер­дила с доста­точ­ной ясно­стью: вели­кие кру­ше­ния и исчез­но­ве­ния наро­дов воз­ни­кают из духовно-рели­ги­оз­ных кри­зи­сов, кото­рые выра­жа­ются, прежде всего, в раз­ло­же­нии семьи.

В палате лежит жен­щина лет сорока. Боль­шие серые глаза смот­рят на окру­жа­ю­щих с глу­бо­кой зата­ен­ной болью. На тум­бочке у кро­вати — лекар­ства, тарелка с остат­ками каши, ста­кан чая и газета с полу­раз­га­дан­ным кроссвордом.

После кон­суль­та­ции Елена рас­ска­зала мне о своей жизни.

— Не доучи­лась, бро­сила учи­лище, ушла от роди­те­лей к подруге, кото­рая тоже оста­вила учебу. Ритка рабо­тала про­дав­щи­цей, сни­мала ком­нату, и я к ней пере­ехала. Решила пожить вольно. Она была опыт­ной в отно­ше­нии с муж­чи­нами и зна­нии совре­мен­ной жизни. Вну­шала, что мы живем в огром­ном городе, как в циви­ли­зо­ван­ных камен­ных джун­глях, и чтобы удо­вле­тво­рить свои при­хоти, надо быть силь­ной во всех отно­ше­ниях. Учиться вылав­ли­вать в мут­ной водичке, золо­тые ракушки, чтоб постро­ить из них тере­мок. «И зачем нужна семья, — гово­рила Ритка, — когда столько вре­мен­ных кава­ле­ров? Ну, можно разок-дру­гой замуж выйти. Только если есть у них что-то сто­я­щее, а потом вспорх­нуть». Так учила она меня, а у самой-то жизнь не лучше моей сло­жи­лась. Раз­воды да суды — сама изве­лась да мужей своих вре­мен­ных изво­дила. А сей­час на лекар­ства рабо­тает. Жалею, что к ее сове­там при­слу­ши­ва­лась. Теперь за все рас­пла­чи­ва­емся и она, и я.

И когда я упала и нача­лись болезни и боль­ницы, я поняла, что насто­я­щий терем для жен­щины — это дом с нор­маль­ной семьей — хоро­шим мужем и детьми. — Елена умолкла и, всхли­пы­вая, закрыла оде­я­лом лицо.

— Если вам тяжело, не про­дол­жайте, — ска­зал я.

— Нет-нет. Вы же зна­ете, когда чело­век выго­во­рится, ему легче… — про­мол­вила она, опу­стив оде­яло к под­бо­родку, и про­дол­жила: — А начало было таким, что срав­нить можно лишь с беше­ной кару­се­лью. С помо­щью Ритки я позна­ко­ми­лась с одним дель­цом. Он был старше меня больше чем на трид­цать лет. Пред­ло­жил хоро­ший зара­бо­ток. После несколь­ких лет сов­мест­ной жизни пообе­щал уехать со мной, но потом ска­зал, что взять меня в жены не может, так как к нему при­е­хала его быв­шая жена с детьми. После этого он пере­дал меня сво­ему другу по работе, еще постарше его. И так я пошла по рукам.

С тех пор как я ушла от роди­те­лей, жизнь нес­лась в какой-то кру­го­верти: ско­рость машин, пере­мена мест, наряды, блеск сер­ви­ро­ван­ных сто­лов, напитки, сига­реты… Настало время, когда все это не радо­вало и не успо­ка­и­вало душу. И я посте­пенно спи­ва­лась. Так назы­ва­е­мые бла­го­де­тели, когда взяли с меня моло­дость, здо­ро­вье и кра­соту, нашли себе дру­гих… Хотя бы кто-нибудь из них вспом­нил и наве­стил да лекар­ство нуж­ное купил, ведь не бед­ные же. Ах, что гово­рить. Не там искала свое сча­стье, не так вела себя, и когда упала, некому было под­нять, некому было подсказать.

Я в этой боль­нице уже не раз… И в дру­гих лечи­лась… Пре­вра­ти­лась в сухое рас­те­ние. Одна радость — чтобы сон насту­пил да поесть без боли. Ночью читаю и решаю кросс­ворды, а затем засыпаю.

В вашей боль­нице я не раз встре­ча­лась с одной сест­рой мило­сер­дия. Нико­гда не забуду ее. Звали ее Анто­нина. Вы ее зна­ете? — спро­сила она, и глаза ее ожи­ви­лись. Она стала опи­сы­вать внеш­ность сестры.

— Она столько для меня сде­лала, как для род­ной. А я ей гово­рила: «Да за что же ты меня, Тонюшка, непу­те­вую, столько наде­лав­шую, что даже стыдно вспом­нить, любишь? Я знаю только любовь, кото­рая про­да­ется и поку­па­ется, я уж это на себе испы­тала, дру­гой же любви не знаю». А она мне отве­чает: «Есть любовь, Леночка, дру­гая… Есть искрен­няя, обо­юд­ная любовь между мужем и женой. Мне дово­ди­лось видеть счаст­ли­вые семьи. Есть дру­же­ская любовь. Есть мило­сер­дие — это слу­же­ние страж­ду­щим и сло­вом и делом. А самый боль­шой дар от Бога — это свя­тая любовь — про­ща­ю­щая, бес­ко­рыст­ная и жертвенная».

Еще помню, к нам как-то поло­жили опу­стив­шу­юся жен­щину, потом пере­вели в дру­гую палату. А я говорю: «Тонюшка, а пом­нишь бом­жиху в нашей палате, как она тебе плела вся­кие басни… Как же ты такому верить могла?» — «А я, Леночка, видела в ней стра­да­лицу, истер­зан­ный, изму­чен­ный образ Божий, кото­рый во всех нас при­сут­ствует. И мно­гие из нас в боль­шей или мень­шей сте­пени имеют эти иска­же­ния, так что не надо под­сме­и­ваться над ее несча­стьем. А нам лучше в себя всмот­реться и себя уви­деть, каков сам есть, и в этом есть дар. Если мы любим Бога, то и образ Его в таких стра­да­ли­цах нена­ви­деть не сможем».

Елена оста­но­ви­лась и, при­щу­рив глаза, сосре­до­то­чено о чем-то заду­ма­лась. Затем произнесла:

— Я запом­нила несколько слов о любви, кото­рые Тонюшка мне читала… «Любовь не зави­дует, не гор­дится, не раз­дра­жа­ется и нико­гда не пере­стает…» Надо же, любовь нико­гда не пере­стает. До такой дорасти надо. А мне это чув­ство любви незна­комо, зато дру­гое знаю — зло­па­мят­ность. Прой­тись язы­ком по ком-нибудь так, что тошно ста­нет. Оно, как кипя­ток — себя обо­жжем да дру­гого угостим.

А еще помню, когда в нашу палату поме­стили тяже­лую боль­ную пяти­де­сяти лет, так Анто­нина помо­гала ей по вся­ким нуж­дам: судно подаст, накор­мит, при­че­шет… Между делом и слова успо­ко­и­тель­ные ска­жет из Писа­ния, а уходя, помо­лится. И вот когда соседке лучше стало, и она сади­лась на постели сама, тут-то она и разговорилась.

Ока­зы­ва­ется, живет эта боль­ная, Вар­ва­рой ее звали, с замуж­ней доч­кой и вну­ком. Мужа дочери, Толика, она всяко поно­сить стала, так что пожи­лые жен­щины одер­ги­вали ее. Так вот что мне запом­ни­лось. Тонюшка спра­ши­вает ее, мол, вы веру­ю­щая? А та отве­чает: «Конечно». Тогда Анто­нина и гово­рит ей: «Молитву “Отче наш” зна­ете и моли­тесь ли ею?». А та ей снова отве­чает: «Конечно». После неко­то­рого мол­ча­ния сест­рица про­из­несла: «Давайте, Вар­вара, вот так помо­ли­тесь: там, где в молитве Хри­сто­вой ска­зано: “И про­сти нам долги наши, как и мы про­щаем долж­ни­кам нашим”, вы попро­сите: “И не про­щай мне долги мои (то есть грехи мои), как и я не про­щаю Ана­то­лию”, раз вы зятю-то сво­ему про­стить не можете». После этого у Вар­вары слезы на глаза навер­ну­лись. Думаю, что дошло до нее… А потом, выте­рев рука­вом глаза, и гово­рит: «Нет, Анто­нина, давайте вме­сте помо­лимся этой молит­вой, как она напи­сана в Еван­ге­лии». И они помо­ли­лись. А перед сном-то у Вари рвота откры­лась да с жел­чью. Рядом с ней боль­ная ста­рушка при­го­ва­ри­вала: «Вот, Варя, с тебя-то вся желчь и вышла, а вме­сте с ней твои пере­суды и спесь…».