Фашизм 1.0. Современные тренды

Интеллектуал без «героя»: о рисках реванша столкновений масс и элит

Мировые дискуссии по острым проблемам

Термин «фашизм» возник как самоназвание движения Муссолини, а позже использовался как политический штамп для обозначения целой группы близких идеологий. Но фашизм — это и определенная антропология: представление об исконной природной слабости и иррациональности людей, которые только в марширующем строю, в братстве по оружию «нации» или «расы» способны стать сильнее.

Gefter.ru предоставляет трибуну исследователям фашистской антропологии.

Определения фашизма

Термин «фашизм» превращается в наши дни в безотказный политический инструмент: фашистами называют тех, кто выступает против иммиграции или отстаивает консервативные ценности, фашистами окрестили сторонников Трампа и его антагонистов. При этом и современные правые, и их противники во многом исходят из фашистской картины мира: человек есть иррациональное существо, демократия ему не подмога — либеральная демократия входит в противоречие с растущей тягой к политической иррациональности и к условным «кайзерам» в политике, и поэтому сплоченность элит против масс, их овладение инстинктом толпы — главное средство социальной терапии. Между тем крайние правые исходят из того, что кризис традиции ведет к победе иррационализма, обозначенной европейской терпимостью к иммигрантам, а их критики слева — из того, что демократия неотделима от критического мышления и перезапуск демократической терпимости невозможен, пока критическое мышление не будет поставлено на должную высоту. Но глубинная антропология, представления о современнике как человеке трусливом и безвольном, у них в принципе не разнится. Необходима новая, по-настоящему антифашистская антропология, исходящая из нового понимания достоинства человека, способности человека не смешивать политическую и бытовую логику своих поступков. Если крайне правые выдают типично филистерские мнения за политическую доктрину, то удел антифашистов — объяснить, как политическая доктрина опирается не на полемические эскапады, а на достоверность и желательность гуманных решений — новую рациональность старой демократии, достоинство гражданина.

Опасность фашизма — не только реванш маскулинной психологии, но и риск неразличения политического и природного порядка, упор на фашизацию как неизбежность естественного прогресса.

Профессор Джейн Каплан (Биркбек, (Лондонский университет)),

Профессор Роджер Гриффин (Университет Оксфорд Брукс),

Профессор Кевин Пассмоур (Кардиффский университет),

Журналист Бруно Уотерфильд (The Times).

Модератор — Джекоб Фюриди, журналист Daily Mail.

Славой Жижек. Синопсис о фашизме

Фашизм — это консервативная революция, внезапно поверившая в себя. Фашизм строился на посылке, что экономическое развитие приведет к неуправляемой индустриализации, которая именно в силу своей неуправляемости не затронет традиционную общественную иерархию. Фашизм вынес за скобки противостояние капиталистических классов: возгонка иерархических ценностей в фашизме должна была поставить общество в ситуацию нового контроля. Фашизм объявил внешние силы, а не внутренние противоречия, смертельным врагом — врагом «наших» ценностей, «проникающим» в нашу жизнь. Физическое уничтожение врага было принято за жизненную задачу нации или расы, конвертирующей свою слабость в силу. Ноу-хау фашизма стало описание системы идей как задачи жизнестроительства и способа жизнедеятельности.

Ральф Рейко. Размышления о фашизме (из дискуссии в Институте Мизеса, США)

Для Ральфа Рейко, крупнейшего либертарианского историка, фашизм — способ забыть об уникальности истории, видя в истории лишь навязчивое повторение одних и тех же желаний. Коммунизм, с его равенством всех перед историей и окончательным судом над ней, — тайная мечта фашизма, который так и не смог избавиться от собственной истории, хотя всякий раз кроваво за это мстил. Либерализм — единственная идея, способная остановить фашизм с его культом истории как постоянного наращивания бесчеловечного производства идей, товаров и насилия. Только либерализм может дать представление об институциональных границах подобного производства и тем самым убедить людей взять на себя хоть какую-то историческую ответственность.

«Черные тетради» Хайдеггера: страх перед собственным-бытием-человеком

Одна из первых дискуссий по «Черным тетрадям», проходившая в нью-йоркском Гёте-институте.

Спикеры: Питер Травни и Роджер Берковиц.

Питер Травни, издатель «Черных тетрадей», порицает Хайдеггера за «бытийно-исторический антисемитизм». Евреи для него — неопускаемый отрицательный персонаж, он должен был хотя бы символически оскорбить еврейство, чтобы сохранить в неприкосновенности собственный философский инструментарий. В «Черных тетрадях» Хайдеггер критикует национал-социализм исключительно с правых позиций, уже задумав более последовательное проведение фюрер-принципа и народности. Травни видит в Хайдеггере философа, одержимого гнетущими страхами: чтобы почувствовать историю, Хайдеггер предпочитает бояться прогресса и техники, а еврей — метафора его паники. Хайдеггер пытается овладеть своей подручной метафорой, обвинив еврея в том, что тот продолжает настойчиво делать свое дело независимо от того, как его воспринимают — как интерпретирует его, в том числе, сам философ. В результате, хотя антисемитизм Хайдеггера имеет мало общего с нацистским антисемитизмом, Хайдеггер не может мыслить свой проект иначе как националистический — подвергающий всякое дело философа воображаемому суду нации, благодаря которому философ получает удостоверение действительности своей мысли.

Роджер Берковиц, директор Центра имени Ханны Арендт в Бард-колледже (США), активно спорит с подобной реконструкцией. Хайдеггер мыслит себя фюрером мысли, иначе говоря, тем субъектом права, который столь чуток к справедливости, что учреждает любую возможную справедливость — и настоящую, и будущую, и прошлую. Пытаясь преодолеть метафизику как искусство нормирования объектов, Хайдеггер избирает другой способ философского объективирования — вынесение суждений об объектах как единственный способ отнестись к ним справедливо. Эта безвольная воля философа и ведет его к нацизму, который он трактует не как принцип насилия, а как способ отношения к уже ставшему бытию — бытию политики или бытию народа, высочайшей из высших действительности. Антисемитизм Хайдеггера основан не на страхе, а на самоуверенности: Хайдеггер выносит суждения о евреях ничуть не иначе, чем о чем бы то ни было другом. Еврей — предмет его мысли наряду со всем прочим.

Итак, страх или безволие? Всякий интеллектуальный шаг философа — преодоление тягости страха и настойчивая борьба с безволием. Вопрос поэтому только в том, не торопится ли Хайдеггер делать каждый свой следующий поворот. Его заблуждения входят в историю философии, и его антисемитизм — фальстарт торопливой мысли.