Сколько на самом деле падежей в русском языке?
Как получилось слово "неделя"? Вот такой вот детский вопрос.
Однако ответ может оказаться не самым очевидным. Мне, например, думалось раньше, что происходит оно от "не делиться", то есть неделя - это как бы краткий, неделимый элемент месяца или года.
Но нет, ведь неделя очень даже делится - на семь дней. О чем говорит и её устаревшее название - "седмица".
А вот слово "неделя" происходит от глагола "делать", а точнее "не делать". И назывался так сначала только первый день семидневного периода, когда не нужно было работать. Так он называется и сегодня в украинском ("неділя"), белорусском ("нядзеля") и в других славянских языках.
В русском языке этот день начали называть воскресеньем после принятия христианства, и по всей видимости уже после разделения восточно-славянских языков на русский, украинский и белорусский. Большинство статей на эту тему дают XVI либо XVII век, однако единичные случаи такого наименования (например, в Остромировом Евангелии) встречаются уже с XI века.
После того, как "неделю" заменили на "воскресенье", "седмицу" стали называть "неделей". Скорее всего, этот переход связан с тем, что изначально семидневные периоды считали "от недели до недели" (то есть от первого дня одного периода до первого дня следующего), а когда сам этот день стали называть иначе, то весь период перенял на себя название "неделя".
Если судить по Национальному Корпусу Русского Языка, одним из последних в светском тексте упомянул слово "седмица" Татищев в записке Екатерине Первой (1726):
". иттить в яму есть велик страх, ибо редкая седмица, чтоб где не обрушилось. "
- то есть не проходило и недели без обвала (речь идёт о добыче руды в Швеции).
О том, что и в русском языке "неделей" когда-то называли выходной день, говорит нам название "понедельник", то есть "день после недели", первый день после воскресенья.
Вторник, четверг и пятница - это "второй", "четвёртый" и "пятый" дни после "недели".
Создаётся впечатление, что мы считали дни с понедельника, но, хотя он и был первым, но всё же именно первым после "недели", а сама седмица считалась именно с воскресенья, как и во всём христианском мире.
Это подтверждает "среда", которая происходит от слова "середина". Чтобы среда была в середине недели, считать нужно с воскресенья.
Почему среду не назвали каким-нибудь "третником"? Вероятно, потому же, почему и средний палец так называется, и почему "сердце" названо по слову "середина". Середине (сердцевине) всегда и во всём придавалось большое значение, поэтому и называть предметы следовало в первую очередь по ней, а уж потом, что осталось, по порядку.
Суббота - происходит от греческого "sabbaton" (что пришло, конечно, из древнееврейского изначально, в значении "отдых"). Отсюда и слово "шабаш", разгульный ведьминский праздник.
Как же первым днем недели стал понедельник?
В течение первых десятилетий советского периода происходили некоторые эксперименты с календарем (с 1929 по 1931 пытались ввести пятидневку, с 1931 по 1940 - шестидневку).
И только после войны была окончательно возвращена семидневка, а первым днём был назначен понедельник. Последние календари, где в начале стоит воскресенье, были изданы в 1949 году.
Причина до конца не ясна: то ли это было сделано для того, чтобы развести государственный календарь и церковный, то ли из психологических соображений - сначала должна быть работа, а уж потом отдых.
Английское слово "week" происходит от основы *weyk, что значит "поворот", и, скорее всего, идёт из расчёта фаз луны. Лунный месяц состоит из четырех недель, а каждая неделя - это отдельная лунная фаза, как бы новый её поворот.
Французская "semaine" дословно повторяет нашу "седмицу", потому что происходит от латинского слова "septimanus", от "septem" ("семь").
А в названиях дней недели в этих языках нашли отражение древние языческие традиции:
понедельник - лунный день (Monday, lundi)
вторник - день бога войны (Tuesday - Тюра, Mardi - Марса)
среда - день Одина (Wednesday), день Меркурия (Mercredi)
четверг - день Тора (Thursday), он же Юпитер (Jeudi)
пятница - день Фригги (Friday) или Венеры (Vendredi)
суббота - день Сатурна (Saturday) или от "sabbati dies", день шаббата
воскресенье - солнечный день (Sunday) или день Бога (Dimanche, от "dies dominica").
Мускулатура, подмышки и мыши: этимология
Периодически у почтенной публики возникают вопросы, касающиеся такой интимной части тела, как подмышка.
Во-первых, слитно или раздельно она пишется?
Во-вторых, при чём тут вообще мыши?
Начнём от Адама, то есть с этимологии, и ответим сначала на второй вопрос.
Слово "мышка" (под которой подмышка) действительно происходит от слова "мышь". А ещё от слова мышь происходит слово "мышца" (в древнерусском произносилось как "мышица", а писалось до падения редуцированных "мъшьца").
Дело в том, что перекатывающиеся под кожей бугорки когда-то напомнили нашим предкам бегающих зверьков, и их назвали мышками. Соответственно, то, что находилось под мышкой, живущей в плече, назвали "подмышкой".
Кстати, слово "мускулы" произошло точно так же. На латыни "мышь" - будет "mus", а "мышонок", с уменьшительным суффиксом - "musculus". Но уже в Древней Греции слово "μῦς" означало и мышь, и мышцу.
Ну а теперь первый вопрос - как правильно написать? Это зависит от того, какой частью речи является это слово в каждом конкретном случае - существительным или наречием.
Существительное отвечает на вопрос "что?" и его производные, в этом случае пишем слитно:
чесать (что?) подмышку
гладкие (что?) подмышки
аромат исходит (от чего?) от подмышек
жмёт (в чём?) в подмышках
А наречие отвечает на вопросы "где?", "куда?" и пишется раздельно:
чесать (где?) под мышкой
приятно пахнет (где?) под мышками
сунула пакет (куда?) под мышку
Я не нашла хорошей статьи про историю русского языка, поэтому написала её сама. Вот она
Обычно я улетаю в своих постах в глубокую древность, туда, где начинаются научные реконструкции и лингвистические археологические раскопки.
Сегодня же обратимся к той части истории русского языка, которая лежит на поверхности - охватим всего лишь какую-нибудь тысячу лет. Может, самую чуточку больше.
Впрочем, мне не удержаться, и всё-таки сначала хочу описать состояние будущего древнерусского языка на момент до появления письменности. Он состоял из трёх групп говоров:
южнорусская: бужане, древляне, поляне, северяне, тиверцы, уличи (современная Украина)
севернорусская: кривичи (Полоцк, Смоленск, Псков), словене (Новгород)
среднерусская: вятичи, дреговичи, куряне, лучане, радимичи, семичи (то, что между)
После эти говоры ещё немного перегруппируются и станут великорусским, малорусским и белорусским диалектами русского языка, а ещё позже - русским, украинским и белорусским языками.
Итак, эти товарищи жили и не тужили, прекрасно понимали друг друга, разговаривали о том, о сём, и тут в 9 веке Кирилл и Мефодий создают церковно-славянский язык, чтобы славянам проповедовать закон божий.
Создали они его, конечно, на славянской основе, но больше на южных говорах (в первую очередь это древнеболгарский), поэтому хотя он и был понятен, но сильно отличался от бытового русского языка. Так что с момента принятия православия наши предки стали билингвами. В обычной жизни говорили на одном языке, а богослужение слушали на другом (собственно, кто сейчас ходит в церковь - находится в той же ситуации).
Одна из самых узнаваемых черт церковно-славянского, которую он привнёс в русский - неполногласие. Даже в слове "неполногласие" есть неполногласие: сравните слова "глас" и "голос". И таких примеров сотни: в церковно-славянском "страна", "глава", "злато", "брег", а в русском - "сторона", "голова", "золото", "берег". В итоге все эти слова мы благополучно себе забрали, иногда оставляя за парой слов разную стилистическую характеристику ("брег" для поэзии, "берег" для жизни), а иногда привнося разные значения ("страна" и "сторона" - не совсем одно и то же).
Церковно-славянский подарил нам причастия. В древнерусском можно было сказать "сделано", но не было слова "сделанный", было слово "выпито", но не "выпитый". Не только в причастиях, но и вообще, если в одном слове сегодня "ч", а в похожем "щ", то первое - древнерусское ("мочь", "дремучий", "горючий", "стоячий", "печора"), а второе - церковно-славянское ("мощь", "дремлющий", "горящий", "стоящий", "пещера").
Есть ещё одно фонетическое соответствие: "ж" (древнерус.) и "жд" (церк.-слав.): "одёжа/одежда", "рожать/рождать". Кстати, звука "ё" в церковно-славянском тоже совсем не было ("житьё/житие").
До сих пор мы используем фразеологизмы на церковно-славянском:
"за други своя", "на круги своя", "во вся тяжкая" - в этих выражениях используется церковно-славянская форма множественного числа винительного падежа
"камо грядеши" - "куда идёшь?", глагол мы по-прежнему используем "грядёт", "грядут"
"ничтоже сумняшеся" - "нисколько не сомневаясь", от церковно-славянского глагола "сумнятеся"
"притча во языцех" - здесь церковно-славянское "языци" используется в значении "народы"
Это наследие церковно-славянского. А что же было в самом древнерусском?
Были носовые гласные. И какое-то время они оставались в виде особых букв на письме, что удобно для этимологии. То есть, если стояла, например, буква "о", то понятно, что родню в других нужно искать с "о". А если стоит "ѫ", то родню ищем с дополнительной буквой "н" рядышком, например, в слове "рѫка" ("рука").
Была вот такая фонема - "ѣ" (ять). Она скорее всего читалась как напряженный закрытый "е", близкий к "и", например, в слове "вѣра".
Были фонемы "ъ" (еръ) и "ь" (ерь), обозначавшие слабые, редуцированные гласные. Все слоги были открытыми, поэтому до самой революции после согласных их обязательно ставили ("домъ", "ротъ").
Их исчезновение называется падением редуцированных. В слабой позиции они исчезли, а в сильной - превратились в звуки "о" и "е". Этот процесс связан с тем, что ускорялся темп жизни - а с ним и темп речи. Слово "дьверь" стало казаться слишком долгим и превратилось в "дверь", а "кънига" в "книгу". Под ударением они наоборот стали чётче: "сънъ" – теперь был "сонъ", а "дьнь" – "день". Эти звуки продолжают напоминать нам о своей редуцированности, убегая в падежных формах "сна", "дня", "сном", "днём" и так далее.
Существовала сильная палатализация. В современном русском мы говорим "на руке" и "на ноге", а вот в древнерусском "к/г/х" переходили в падежных формах на "ц/з/с": руцѣ, нозѣ. Сегодня эта тенденция остаётся в украинском и белорусском языках: укр. на руці, на нозі; белор. на руцэ, на назе.
Двойственное число - ещё одна почти исчезнувшая категория. До сих пор мы говорим "два стола", но "пять столов". Кое-где двойственное число вытеснило множественное ("пиры" вместо "пирове", "сыны" вместо "сынове", хотя эта перешла в "сыновья"). Современные формы очи, колени, плечи, рукава – это бывшие формы двойственного числа, которые вытеснили старые формы числа множественного: очеса, колена, плеча, рукавы. Это произошло со многими парными предметами: берега, бока, рога, глаза, уши. Это число сохранилось в словах воочию («въ очию»), двоюродный («двою родный»).
Утрачен звательный падеж, который, впрочем, сохраняется в украинском и, с оговорками, белорусском языках: укр. брате!, сыну!; бел. браце!. Сегодня он заменяется новым звательным падежом: "мам! пап!".
Значительно упростилась временная система глаголов. В древнерусском имелись четыре формы прошедшего времени:
Аорист - точечное действие в прошлом, не соотносящееся с настоящим. Не сохранился.
Имперфект - длительное или повторяющееся действие в прошлом. Не сохранился.
Перфект - состояние в настоящем времени, являющееся результатом прошедшего действия.
Именно от него произошло современное прошедшее время, а глагол "быть", использовавшийся для образования перфекта, отпал. Его можно увидеть в расхожей фразе "Откуда есть пошла земля русская".
Плюсквамперфект - прошедшее действие, предшествовавшее другому прошедшему действию.
Это время сохранилось в сказках - "Жили-были" и в выражениях вроде "Я было хотел уйти, но. ".
Сейчас у нас официально только одно прошедшее время, но это неправда. Во-первых, наша видовая система не лучше. Ломоносов в 18 веке насчитал аж 6 прошедших времён:
прошедшее неопределенное: тряс;
прошедшее однократное: тряхнул;
давнопрошедшее первое: тряхивал;
давнопрошедшее второе: бывало тряс;
давнопрошедшее третье: бывало трясывал;
прошедшее совершенное: вытряс;
А во-вторых, в диалектах у нас встречаются прекрасные дополнительные времена. Например, плюсквамперфект:
"B ceнтябpe cнeг был выcыпaл, a oктябpь был тeплый"
"Пecни пeлa былa, тaнцeвaлa былa, a кoгдa зaмyж вышлa – нeт: дeти пoшли, нeкoгдa былo"
Есть форма перфекта, образуемая деепричастием:
"У меня дедушка приехавши" ("результат налицо - дедушка тут)
"У меня корову подоено" (и пока ее доить еще не надо)
"У меня хлеб в магазине вчера куплен" (и он у меня еще есть)
"Здесь у медведей хожено" (и остались свежие следы)
Бывает, что деепричастия образуются даже там, где они в литературном языке существовать не могут:
У меня уж привыкнуто
Немного об именах
Автор: Виолетта Хайдарова.
Время от времени в обществе раздаются голоса: «Зачем вы называете своих детей всякими вычурными именами! Подумайте о том, как будут жить Фиона или Елисей дальше! Ведь есть же прекрасные обычные русские имена: Наташа, Ира, Коля…» О, как бы смеялись наши предки.
Почти все наши привычные до зубовного скрежета имена, затёртые от постоянного использования настолько, что стали чуть ли не символом стабильности и обыденности, когда-то были революционными и крайне необычными. Ведь если задуматься, у них ни разу не славянские корни. Греческие, римские, еврейские… Причем даже для тех языков они порой были в новинку. Помните, как на волне коммунистической революции придумывались разные Вилены (Владимир Ильич ЛЕНин), Октябрины и прочие идеологически наполненные имена?
Идеология – великий вдохновитель, и христианство было одним из выдающихся в этом отношении. Сначала под его влиянием традиционные Марки, Аристофаны и Юнии были заменены на Григориев, Наталий и Анастасий. А потом эта мода докатилась и до славянских земель.
Ну правда. Григорий означает "бодрствующий", это прозрачная отсылка к словам Нового завета «бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна». Среди одних только римских пап было этих Григориев 18 штук. Наталья – тоже чисто христианское имя, содержащее отсылку к идее нового, духовного, рождения (natalis – "рождённый"). Анастасия вообще переводится как ‘воскресшая’. Кстати, каждое из этих имён, как это было принято в античном мире, имело обе формы – и мужскую и женскую, а потом уже дифференцировалось по полам в процессе использования. Но история успела нам подарить например несколько святых и парочку императоров по имени Анастасий.
Римский Папа Анастасий I
А как бы называли нас с вами, если б христианство не подчинило себе весь культурный контекст на половине мира и если б славянские племена сохранили свои собственные, исконные наименования? Думаете, Велеславами и Милорадами? Ха! Как же! Сохранившиеся языческие имена типа Владимир или Вячеслав были исключительно княжескими, а простой люд использовал гораздо более короткие, выразительные и часто интуитивно понятные слова: Вертячий, Волк, Гулько, Девятой, Ждан, Задора, Истома (да, всë это мужские), Лагута, Шумило, Ярыга и так далее. О женских именах мы знаем меньше. Если женщин и упоминали, то обычно лишь тех, которые занимали высокое место или были персонажами былин и сказок. Поэтому известные нам женские имена более благозвучны: Добрава, Мякуша, Несмеяна, Гостена.
Кстати, а откуда мы вообще знаем про эти языческие имена? Вся известная письменность на Руси – христианская. Не плод ли это безудержной фантазии исследователей? Дело в том, что христианство христианством, а вековой уклад жизни так просто не переделаешь. Ну окрестили человека, скажем, Петром. Но мать-то его назвала Сбыславом, да и во дворе бегают Остромир, Милонег и Добрило. Какой Петр, его ж дети засмеют! Вот и жили люди с двумя именами. Одно – для повседневного ношения, а второе – официальное, для книг и отпевания когда помрёт.
Рукописи подарили нам прекрасные формулировки:
«Родися у Игоря сын и нарекоша имя ему в крещеньи Андреян, а княжее Святослав»
«Родися у великого князя Всеволода сын Фёдор, а прозван бысть Ярослав»
«Родися Константину Всеволодичю Ростовскому сын Дмитрий и прозваша его Володимером»
Ну вы поняли, да? Родился сын Дмитрий и назвали его Владимиром. Всё норм.
Такая ситуация сохранялась примерно до 13 века. Потом христианские имена начинают своё победное шествие в хрониках, видимо став уже достаточно привычными. Впрочем, это касается только князей. Простой же люд, бояре и прочие достойные упоминания персонажи начинают именоваться как попало - то старыми, то новыми именами вперемешку. Николай Михайлович Тупиков, автор Словаря древнерусских личных собственных имён, высказывает наблюдение, что в 14-15 веках писцы ещё старались упоминать оба имени человека – и языческое, и христианское вместе, но после 15 века как-то подзабили на формальности и тех же самых людей стали называть одним именем. Причем неважно, христианским или мирским – упоминания и тех и других происходили примерно поровну. А это может говорить о том, что оба варианта использовались наравне.
Князь Василий. Ой, то есть Владимир Красно Солнышко
Вот так называли людей, когда ещё было принято указывать оба имени:
«Окиньф Шуба Федорович, воевода Московский»
«Максим, а мирское имя Станимир»
«Убиен бысть от Олгирда Круглец, нареченный во святом крещении Еустафей»
«Иван Ощера боярский сын»
«Иван Волк Курицын дьяк московский»
«Герман зовомый Воята»
Ну и случай, когда мирское имя осталось неизвестным, но в его наличии никто не усомнился:
После 15 века записи выглядят лаконичнее, используется только одно имя:
«Повар Глебов именем Торчин»
«Имя ему Чернь, купец Торопчанин»
«Сновид Изечевич, конюх»
«Список Печерских сокольников: Жила, Олюша, Василко, Степан, Карп, Федец, Острога, Бориско, Кузма, Дмитрок, Власий, Микитица Иванов сын, Семенец, Кондрат, Чешко, Григор»
Видно, что в этих списках традиционные имена типа Чернь и Острога соседствуют с христианскими Григор, Кузма, Бориско и так далее. Но чем дальше от 15 века, тем сильнее дискриминируются первые. Сначала в документах языческим именам стали отказывать в их официальной роли, заявляя, что это всего лишь клички и прозвища:
«Князь Литовский Иван а прозвище ему Баба»
«Онтон Микифоров сын а прозвище Ждан, крестьянин»
«Иван Павлов сын, прозвище Ерослав».
Затем эти прозвища ещё сильнее теряют свой характер личных имён и начинают передаваться по наследству, тем самым фактически превратившись в фамилии:
«У князя у Ивана у Нелюба сын Иван же а у Ивана сын Василей Нелюб»
«Яз Кирило прозвище Третьячко да яз Нестерко Третьячко Федоровы дети поповы».
«Иван и Семен Григорьевичи Рубцы, отчинники Мстиславские»
Собственно, многие современные фамилии остались той ниточкой, которая связывает нас с древними веками, когда люди ещё не слышали о мировых религиях и по их культуре не прошёлся мощный каток христианства, перемалывающий образ жизни и языки. Покопавшись в фамилиях, можно увидеть отзвуки очень старых имён, занятий и отношений. А имена – это в основном новодел.
Автор: Виолетта Хайдарова (@vetyk).
Подпишись, чтобы не пропустить новые интересные посты!
Как появилось слово «неудачник»
До 19 века в русском языке не было слова «неудачник». Его придумал Иван Гончаров, тот самый, что написал роман «Обломов». Ну помните, про типа, который всю жизнь пролежал на диване и даже девушка, которая с чего-то вдруг в него влюбилась, таскала на фитнес и по клубам, не смогла достаточно его замотивировать. Так вот, этот «Обломов» – вторая книга в трилогии. А в третьей, которая называется «Обрыв», есть такой персонаж –художник-любитель Райский. Окончив университет, он не начинает заниматься делами, а решает посвятить себя искусству. Немножко музыки, немножко живописи, обещающий никогда не дописаться роман… А годы тем временем летят, и вот уже наш идеалист становится немолодым идеалистом, устроившим себе дауншифтинг из Петербурга в имение под Волгой, поближе к «чистоте и природе». Управлять этим имением он, конечно, не умеет и никогда не пробовал.
Именно по отношению к этому персонажу, по словам критиков, одновременно жалкому и раздражающему, впервые в истории русского языка было применено слово «неудачник». И как видите, очень успешно прижилось, как будто всегда тут было. А вот и тот самый судьбоносный диалог, давший рождение одному из самых популярных слов нашего времени:
Марк опять засмеялся.
— Нет, — говорил он, — не сделаете: куда вам!
— Отчего нет? почему вы знаете? — горячо приступил к нему Райский, — вы видите, у меня есть воля и терпение.
— Вижу, вижу: и лицо у вас пылает, и глаза горят — и всего от одной рюмки: то ли будет, как выпьете еще! Тогда тут же что-нибудь сочините или нарисуете. Выпейте, не хотите ли?
— Да почему вы знаете? Вы не верите в намерения.
— Как не верить: ими, говорят, вымощен ад. Нет, вы ничего не сделаете, и не выйдет из вас ничего, кроме того, что вышло, то есть очень мало. Много этаких у нас было и есть: все пропали или спились с кругу. Я еще удивляюсь, что вы не пьете: наши художники обыкновенно кончают этим. Это всё неудачники!
Он с усмешкой подвинул ему рюмку и выпил сам.
”Он холодный, злой, без сердца!“— заключил Райский. Между прочим, его поразило последнее замечание. ”Много у нас этаких!“ — шептал он и задумался. ”Ужели я из тех: с печатью таланта, но грубых, грязных, утопивших дар в вине. “ ”одна нога в калоше, другая в туфле“, — мелькнуло у него бабушкино живописное сравнение. — Ужели я. неудачник?»
<…>
— Я согласен с вами, что я принадлежу к числу тех художников, которых вы назвали. как?
— Неудачниками.
— Ну, очень хорошо, и слово хорошее, меткое.
— Здешнего изделия: чем богаты, тем и рады! — сказал, кланяясь Марк»