«Все стали делить власть и сцену!»

Так уж вышло: при всей своей славе Театр на Таганке ни разу за всю свои историю не номинировался на главную театральную премию страны — «Золотую маску». Да, что там — долгое время он вообще балансировал на тонкой грани между жизью и смертью. Внезапно, однако, произошло удивительное: благодаря спектаклю Алексея Франдетти «Суини Тодд, маньяк-цирюльник с Флит-стрит» в этом году Таганка попала сразу в несколько «масочных» номинаций: «лучший спектакль», «работа художника», «работа режиссера», «лучшая мужская» и «лучшая женская роли».

О «Золотой маске» и ужасе

— Была ли для тебя номинация неожиданной?

Абсолютно! Я, честно говоря, даже подумать не могла, что меня хоть на что-то номинируют, потому что до недавних пор со мной такое случалось всего один раз много лет назад. Я тогда училась на втором курсе, и Юрий Петрович Любимов вдруг сказал, что меня номинировали на премию «Дебют» за спектакль «Фауст». Помню, как пришла во МХАТ имени Горького, где проходила церемония, вся такая в брючках и рубашечке, на дорожке споткнулась и шлепнулась. Но в тот вечер премию получила Глаша Тарханова за роль в «Доходном месте» в «Сатириконе».

А о номинации на «Золотую маску» мне сообщила Ирина Викторовна Апексимова во время репетиции «Вия». Как? Да просто: «Саша, ты номинирована!» И я в ответ: «Ой… А что будет? А что нужно?» А она мне: «Да ничего не нужно. Расслабься!» Но как тут расслабишься, если первое, что я почувствовала, это ужас?! С момента ухода Юрия Петровича у Таганки же не было ни одной номинации, а тут вдруг — пять номинаций, в числе которых и моя. А мне, знаете, безумно приятно, что это произошло именно сейчас — в сложные для театра времена, когда мы только-только начали вылезать из всех склок, интриг и скандалов. У нас сейчас — аж пять номинаций! Значит, нас заметили и оценили.

— И все же первым чувством был ужас. Почему?

Номинация — это большая ответственность. Твою работу оценили. А дальше? Дальше нужно подниматься еще выше. А я не знаю, хватит ли у меня на это сил, таланта и возможностей. И от этого мне страшновато.

— Кто был первым, с кем ты поделилась этой новостью? Конечно, родители! Я им тут же отправила СМС. Для них это большая радость. Они сказали: «Молодец. Удачи. Терпения тебе. Держись!»

Об опыте и страхе

— Последние года полтора у тебя — буквально прорыв: «Вий», «Суини Тодд», «Сцены из рыцарских времен», «Старший сын».

Я никогда не страдала от отсутствия работы, потому что Юрий Петрович доверял мне и главные роли, и маленькие, я играла в ансамблях и в массовке. И мне везде было интересно! Просто сейчас все стало немного иначе. Если раньше Таганка была режиссерским театром, где актеры старались выполнять функции от начала и до конца придуманных Любимовым персонажей, то теперь мы сами выстраиваем роли. Я считаю, что именно так и происходит саморазвитие.

Твою работу оценили. А дальше? Дальше нужно подниматься еще выше. А я не знаю, хватит ли у меня на это сил, таланта и возможностей. И от этого мне страшновато.

— Как думаешь, ты уже созрела для моноспектакля?

А у меня уже был такой опыт в постановке Юрия Ардашева «Наташина мечта», состоящей из монологов трех актрис. Мне достался сорокаминутный монолог девочки, страдающей раздвоением личности. Я говорила с залом так, словно бы я находилась в психиатрической клинике, где рассказывала свою историю врачу. Это был невероятно сложный материал. Я даже ездила в такую больницу, чтобы понаблюдать за пациентами. Меня там сразу отправили в мужское отделение, потому что у женщин обостренное восприятие представительниц своего пола. Каких персонажей я там только не насмотрелась — сначала в отделении, а затем в кабинете у врача, в который по очереди приходили пациенты. Было жутко… Некоторые из них бросались, останавливаясь в сантиметре от моего лица, со всеми своими слюнями, безумным выражением глаз.

— Оно того стоило?

Да. Это был очень полезный опыт.

— При том что он был куда страшнее, чем выход на сцену?

Знаете, выходить на сцену все же страшнее. Сорок минут держать людей в постоянном напряжении только лишь своими силами невероятно тяжело. А тут еще и зритель был в основном молодой, который то что-то жует, то в телефон смотрит, то свои личные вопросы решает.

«Суини Тодд, маньяк-цирюльник с Флит-стрит»

О ролях и страстях

— Какой спектакль требовал от тебя наибольшей самоотдачи?

«Вий» дался мне нелегко, потребовал много душевных сил! Когда мы его готовили, я даже ходила в церковь, потому что тут такая пограничная тема, пусть даже спектакль мы делали не о чертиках и демонах, а о любви. «Суини Тодд» был тяжел в плане работы: я оказалась там во втором составе. А в «Старшем сыне» сложным было то, что режиссер Денис Бокурадзе — человек очень ответственный, а потому досконально все разбирающий. Скажем, если моя героиня вяжет — я должна вязать на сцене на самом деле. Если она говорит — я должна говорить так, как сейчас говорю с вами. А нас такому подходу не учили, потому что Юрий Петрович всегда намеренно уходил от бытового театра. Было странно. Вроде бы ты и играешь, и не играешь одновременно. Кажется, что это очень легко. Но ничего подобного! Зато, как мне кажется, в итоге у нас получилась очень уютная и добрая история.

— В «Вие» и «Суини Тодде» ты играешь этаких буквально демонических женщин — сильных, опасных и сексуальных. В «Старшем сыне» твоя героиня, наоборот, трогательная настолько, что ее хочется обнять. Кто из них тебе ближе?

В каждой из них есть я. «Вий» — это отношения с любимым человеком, борьба за свои чувства, когда все вокруг буквально горит, ну, а Нина из «Старшего сына» — это то, как я существую дома.

При первой возможности катаюсь на мотоцикле. Я сажусь, жму на газ и оказываюсь в какой-то другой жизни, позволяющей мне хоть немного проветрить мозги

О зрителях и критике

— Изменился ли в последние годы зритель вашего театра?

У нас остались преданные фанаты — те, которые ходили еще «на Любимова». Некоторые из них стараются вырваться на каждую премьеру даже из других городов. Я, к сожалению, не знаю его имени, но один пожилой человек при первой же возможности приезжает к нам из Киева! Но, конечно, благодаря последним спектаклям наша публика здорово обновилась. На Таганку пошла молодежь, что просто замечательно: молодые ведь еще и активно делятся своими впечатлениями в социальных сетях, рассказывая таким образом о нас все большему количеству людей.

— Ты наверняка слышала, за что критикуют нынешнюю Таганку: вот при Любимове было ого-го, а теперь, мол, все не то, балаган сплошной.

Слышала, конечно. Мое отношение к этому такое: да, я очень люблю Юрия Петровича — это мой мастер, практически мой дедушка и родной человек, но… Очень долго на Таганке было его время. Уже в сильно преклонном возрасте он практически постоянно приходил на все свои постановки и буквально держал все в своих руках. Однако как только он ушел из театра, эти постановки стали рушиться. Каждый пытался привнести в них что-то свое, что ломало строгий режиссерский рисунок. А потом… все стали делить власть и сцену. И если бы к нам не пришла Ирина Апексимова, я уверена, Таганки как театра уже попросту не было бы. Да, она — не Юрий Петрович. Но второго Юрия Петровича быть не может. Да и не нужно. Зато Ирина Викторовна оживила театр, заставила его обновляться, экспериментировать, у актеров снова загорелись глаза. Думаю, что Любимов бы одобрил очень многое из того, что у нас происходит сейчас. А критика… Она всегда была и будет.

О доброте и жесткости

— Ты помнишь свою первую встречу с Юрием Петровичем?

Конечно! Я тогда поступала на первый курс ГИТИСа — как раз к Любимову. И увидела его на конкурсе. Он был похож на большого белого мишку и казался очень добрым. Я начала что-то читать. А он мне: «Спойте!» Потом: «А теперь сыграйте на инструментах!» И тут мне стало понятно, что я иду в правильном направлении, потому что все мои умения и знания нашли себе применение. После мне довелось пообщаться с ним на первой читке «Фауста», куда мы, студенты, были распределены на роли чертей. Маргариту (Гретхен) должна была играть Ирина Линдт, которая в тот момент была активно занята в мюзикле «Норд-Ост». Вот Юрий Петрович и сказал читать за Маргариту мне. Как читать?! Что это вообще такое?! Я же всего второй месяц учусь! Но, что делать, начала читать. И вдруг вижу в тексте сноску: «поет». И Любимов мне: «Ну, пой!» А-а-а-а-а! Я начала импровизировать. Кажется, в тот момент он и поверил в меня. А потом… Как бы это ни звучало, мне кажется, что он меня сразу выделил. И всегда относился ко мне очень по-доброму и по-отечески. Я могла к нему прийти посоветоваться, поговорить о своей роли и о жизни вообще.