«Я тебя нюхать не хочу, а вынужден!»

Запахи используются для манипуляций общественным сознанием. То, что считалось благовониями несколько веков назад, нам может показаться отвратительным. Культура изменила наши представления о приятных запахах. В прямом эфире радио КП Ирина Прохорова обсуждает со своими гостями, как и почему происходила эволюция ароматов в истории человечества.

Прохорова:

- Вы слушаете программу «Культура повседневности». Это цикл передач, который посвящен истории материальной культуры. И в этих передачах мы пытаемся показать, что мир культуры значительно шире, чем принято думать, что это не только литература, философия, искусство и прочие высокие материи, но это та повседневность, которая нас окружает. И, изменяя эту повседневность, мы меняем и культуру в целом. И сегодня мы с вами поговорим об ароматах и запахах в культуре. Тема необъятная и интересная, мы просто попытаемся рассказать, что, оказывается, ароматы, запахи и вообще наше восприятие, наше обоняние - это, оказывается, тоже культурные установки, а вовсе не естественные биологические и органические признаки, как нам может показаться. И сегодня об этом мы поговорим с нашими гостями. Во-первых, Ксения Гусарова, культуролог, автор работ по истории гигиены и косметики. Екатерина Жирицкая, культуролог, исследователь истории ольфакторной реальности, то есть, грубо говоря, истории обоняния. И я, Ирина Прохорова, главный редактор издательства «Новое литературное обозрение».

Действительно, когда мы говорим об обонянии, все знают, что это один из самых мощных органов чувств. Но мы считаем, что обоняние это то, что от века существует в человеке, мы прекрасно понимаем с детства, что такое плохой запах, хороший запах. Нам кажется, что здесь никаких историй быть не может. Но многие исследователи утверждают, что это не совсем так, что на самом деле, в отличие от двух-трех базовых запахов, которые, к сожалению, связаны с разложением, смертью, которые все воспринимают отрицательно, все остальные запахи и градация на хорошие, приятные и неприятные, оказывается, связаны с культурными стереотипами и установками. То есть нас учат тому, что хорошо, а что плохо, даже и с запахами. Так ли это?

Гусарова:

- Вообще, если говорить о восприятии запахов, приходит на ум известный тезис Фрейда о том, что когда человек встал с четверенек и стал прямоходящим, как некая плата за культуру, за цивилизацию, он утратил ту остроту обоняния, которая отличает многих других представителей животного мира. Поэтому в меньшей степени человек ориентируется благодаря запахам, чем благодаря зрению, способности слышать и каким-то другим информационным каналам. Но в то же время запахи могут сильно и мощно действовать на человека, они очень связаны с памятью, они могут оказаться идеологически нагруженными. В этом смысле они могут использоваться даже для манипуляции общественным сознанием. В этом смысле я могла бы сказать о неком переоткрытии запаха. То есть когда сначала было утрачено это восприятие обонятельной картины мира во всей его яркости, а потом при помощи неких культурных механизмов, говоря, описывая определенные запахи, писатели, публицисты, общественные деятели привлекают к ним внимание. В наши дни, конечно, реклама играет огромную роль. То есть запахи конструируются в нашем воображении, и мы можем воспринимать их по-новому.

Прохорова:

- Я хотела задать вопрос Екатерине. По сравнению с животными мы не обладаем таким нюхом, и мы завидуем собакам, которые мгновенно находят что-то. Тем не менее, мы знаем из собственного опыта, из многих произведений литературы, что обоняние связано с памятью невероятно. Мы можем забыть всё, и вдруг какой-то запах услышали, почувствовали, и вдруг у вас всплывают какие-то картины детства, ассоциации. С чем это связано, как вы считаете?

Жирицкая:

- Это связано с двумя моментами. Во-первых, это связано с особым функционированием обоняния как органа чувств. Потому что это одно из самых древнейших чувств, которое ощущается нашей подкоркой, и лишь потом идет в мозг. То есть сначала мы реагируем и только потом можем осмыслить. Именно поэтому моменты, связанные с пережитым запахом, так сильно влияют на наши чувства и нам так тяжело сопротивляться этим воспоминаниям. Сила этих переживаний четко фиксируется с определенным моментом жизни, и потом, чтобы пережить это чувство, не надо возвращаться снова в подобную ситуацию, достаточно лишь усилить запах. На этом основан всем известный феномен Пруста, когда кусочек печенья выстраивает целую визуальную картину.

Мне бы еще хотелось сказать о двух противоположных отношениях к запаху в современной культуре. Действительно, очень долго запах считался животным и низменным чувством, в то время как более высокие чувства, такие как зрение и слух, были связаны с разумом, их больше изучали, и считалось, что они более приличествуют цивилизованному человеку. Однако в середине 80-х произошло изменение отношения к запаху. Это было связано с появлением книги Алена Корбена «Миазм и нарцисс», где он исследовал функционирование приятных и неприятных запахов, буквально пронюхав берега Сены.

Прохорова:

- То есть правильно ли я понимаю, что неожиданно даже наука вдруг обратилась к исследованию запахов или ольфакторных признаков?

Жирицкая:

- Именно в культуре.

Прохорова:

- Как работает запах в культуре?

Гусарова:

- В 80-е годы вышел знаменитый роман Зюскинда «Парфюмер», который совершенно перевернул восприятие.

Прохорова:

- Может быть, западные, европейские, российские исследователи так долго пренебрегали этим изучением, потому что это связано с христианской культурой, где тело всегда было чем-то недостойным, нечистым, а душа была важна? Более того, все запахи средневековья, насколько я могла читать, и у нас вышел двухтомник «Ароматы и запахи культуры», и там многое говорилось об истории, что запахи ассоциировались, как правило, так: благоухание это праведник, все естественные запахи тела, смрад и т.д. либо игнорировались совершенно, либо считалось, что тот, кто связан с дьяволом, от него исходит зловоние. Как известно, черт - там дым, гарь и все такое безобразие. Может быть, действительно поэтому долго время эта вся сторона жизни, хотя она в быту была очень мощная, культурой либо подавлялась, либо странным образом трансформировалась?

Жирицкая:

- Я бы с вами отчасти не согласилась. Потому что мощнейшая способность запахов воздействовать на подсознание и, следовательно, состояние человека вообще была известна человечеству с глубокой древности. Шаманские ритуалы использовали не только движение, не только включали тело, но они, как правило, обращались (и очень умело) к запахам. То есть с помощью различных благовоний, доступных в то время, ароматических трав шаманы, безусловно, вводили своих соплеменников в состояние религиозного транса.

Прохорова:

- То есть запахи помогали?

Жирицкая:

- Запахи - это была дорога к подсознанию. Это движение, когда не надо слов, достаточно просто вдыхать. Не случайно ведь и ароматы благовоний, и ароматические дары, которые приносят в церковь или на какие-то капища, это аромат, который достигнет ноздрей богов, и они его услышат.

Прохорова:

- То, что считалось благовониями несколько веков назад, нам может показаться отвратительным. Культура изменила наши представления о приятных запахах. Так что это в каком-то смысле тоже с детства учит различать и говорить, что это благовоние. Или есть какие-то ароматы, которые действуют бессознательно, мы сами не осознаем, но они на нас воздействуют как приятные? Какое здесь соотношение?

Жирицкая:

- Я думаю, что тысячи веков религиозной практики позволили отобрать эти ароматы, и не случайно ладан это мощнейшая составляющая религиозного обряда. С другой стороны, во время буржуазной революции происходит и революция гигиеническая. То есть то, что было приличным в средние века, становится совершенно неприличным с точки зрения буржуазных гигиенических норм.

Прохорова:

- То есть тело стали мыть?

Жирицкая:

Прохорова:

- Говорили, что праведный христианин моется два раза - когда рождается и когда умирает. То есть, грубо говоря, можете себе представить с точки зрения современного человека, как пахло это тело, которое никогда не мылось. И волосы, которые никогда не мыли.

Гусарова:

- Известен полуанекдотический момент, когда Наполеон писал своей супруге Жозефине, чтобы она переставала мыться, потому что это привлекало его больше всего. Здесь могут быть какие-то индивидуальные особенности, но действительно в то время были, конечно, совершенно другие стандарты восприятия. И то, что нам сейчас может казаться отвратительным, тогда было вполне в порядке вещей, и парфюмерия начала XIX века, например, где очень активно использовались такие мощные животные запахи, такие составляющие, как мускус и бобровая струя, к концу XIX века, в викторианскую эпоху это стало считаться просто неприличным, те запахи, которые в более раннее время были в моде.

Прохорова:

- Потому что очень сильные запахи были призваны отбивать запах тела, но мыться еще не было принято. Видимо, когда тело стало более чистым, не было необходимости такие резкие запахи вводить.

Гусарова:

- Это очень интересный момент на самом деле. Само представление о том, что благовоние, аромат может скрывать какой-то неприятный запах, мне кажется достаточно новым. И оно возникает на волне такой гигиенической революции. Мне кажется, это некий дополнительный смысл запаха, который для современников в более ранние эпохи не был очевиден. Он придумывается и додумывается именно тогда, когда чистота, гигиена, ей стало придаваться огромное значение, массовая пропаганда осуществлялась, именно тогда запахи начали казаться подозрительными.

Прохорова:

- Но то, о чем мы говорим, это совсем недавнее прошлое. Собственно, это настоящее. В последние два века, если я правильно понимаю, вот эта гигиеническая революция. Мы все время говорим о благовониях, но есть такой момент, как неприятные запахи. Даже пища - лук, чеснок, которые мы все сейчас употребляем, и они употреблялись еще с давних времен не только в еду, но в каком-то смысле и в ритуальных целях. Считалось в русской народной традиции, что эти резкие запахи могут отбивать и болезни, и дурные влияния. Против ведьм в том числе. Почему всем вампирам обязательно нужно чеснок вместе с колом положить в гроб или что-то в этом духе. Так что остались очень интересные средневековые предрассудки.

Мы начали разговор о плохих запахах, что считать плохими, что хорошими. Кстати, любимый мой пример. Если бы не знать, что сыры, вообще-то, это вещь хорошая, то их запахи - до сих пор источники многих шуток. Однако к этому привыкаешь, этот запах начинает ассоциироваться с какими-то приятными дегустационными ощущениями. Хотела бы вернуться к разговору о древнем восприятии плохих запахов, когда считали, что должны быть какие-то целебные свойства. Известно, что во время чумы в средневековых городах было распространено представление, что если, например, под нос подсунуть свой же носок, который, как мы понимаем, пах не очень хорошо, то это отшибает заразу. Средневековье было связано с представлениями, что запахи либо привлекают, либо отбивают болезни. И не связано ли такое магическое представление запахов средневековья со многими принципами современной жизни? Грубо говоря, запахи в политике, например. Не основаны ли они во многом на таком средневековом представлении о семантике, о значении запахов?

Жирицкая:

- Мне кажется, что запахи в политике скорее основаны, как это ни парадоксально звучит, всё на тех же нормах буржуазной гигиены. Потому что, что бы мы ни брали, возьмем ли мы нацистскую Германию 30-х или сталинский режим того же времени, нормы, которые активно пыталась утвердить правящая элита, парадоксальным образом совпадают с нормами гигиены именно буржуазного общества, которое и тот и другой режим отрицали. И сталинская идеология, и, безусловно, нацистская, которая была на этом построена, на идее чистого, противопоставляемого грязному. То есть свои должны были быть чистыми, элита должна была быть чистой, а зловонными, вонючими, гнилыми, морально разлагающимися, в итоге разлагающимися физически - это были чужие. Будь то классово чужие или расово чужие.

Прохорова:

- Интеллигенция как-то все время была гнилая. Обратите внимание, этот термин в авторитарных режимах, по-моему, такой интернациональный. То есть это какое-то инакомыслие, которое всегда начинает привязываться к каким-то неприятным… Когда мы говорим «дегенеративное искусство», оно во многом потом проецировалось и на какие-то обонятельные представления.

Жирицкая:

- Вы не представляете, какие пахучие тексты Сталина и партийные постановления. Когда я их читала именно с этих позиций, меня поражало, насколько они пропитаны запахом. То есть там очень много слов, которые, так или иначе, связаны с запахом. Про гнилое мы сказали, про отбросы общества мы сказали, про дегенеративное, моральное разложение, про буржуазное охвостье…

Прохорова:

- В некотором смысле, когда говорят о том, что авторитарные режимы как бы такие архаизирующие режимы, то, разумеется, и поднимается вся эта мистика, связанная с запахами.

Гусарова:

- Это всегда зависит от того, что в XIX веке, когда расстановка сил была совершенно иная, неприятные запахи, конечно, связывались с так называемым подлым сословием. Можно говорить, что это имело под собой какие-то реальные основания или нет, но все эти запахи лука и чеснока, о которых мы только что говорили, капусты, щей, бобовых и так далее, - считалось, что плохо пахнут именно они. И даже в начале ХХ века в одном мемуарном источнике, с которым я работала, автор пишет, что в то время у московских хозяек было несколько домашних катастроф, и самые первые и главные - это были полотеры. Потому что необходимо было натирать полы, делалось это каждую неделю. И приходили эти мужики, и после них никак не могли вывести запах мужицкого пота. То есть столкновение разных социальных слоев.

Прохорова:

- Гигиенических норм и вообще, я бы сказала, структура питания.

Гусарова:

- Мне кажется, здесь некие социальные установки, они первичны. То есть в реальности гигиенические нормы городского населения к началу ХХ века, мне кажется, были более или мерее униформированными.

Прохорова:

- Если мы говорим о политической подоплеке запахов в культуре, то тут же есть многие и расистские, и нацистские, и какие угодно теории. Они опираются на то, что как раз разные культуры имеют разную структуру пищи, разные запахи с этим, естественно, связаны. И эта непохожесть (а поскольку никакой толерантности никогда не воспитывалось) - сразу чужому предъявлялись претензии, что, видите ли, не так пахнут. И это причем очень субъективные вещи. Потому что и тот может сказать, что ужас какой-то.

Жирицкая:

- Мне кажется, что здесь стоит различать две разные ситуации. То есть тут я не вполне согласна с моей коллегой. Потому что гигиенические нормы людей бедного сословия в предреволюционную ситуацию, например, в России разительным образом отличались от норм, которые были приняты, условно говоря, у интеллигенции, у каких-то более состоятельных слоев населения, особенно в столице, которые были близки к нормам, принятым в Европе. Чудовищная скученность, если мы говорим о жизни в крупных городах, когда в комнатах жило по 70 человек, когда сдавалась даже не кровать, а часть кровати.

Прохорова:

- Если мы говорим об ароматах и запахах, и привязано это к какой-то политической реальности, то действительно это ведь бесконечная эксплуатация. Но, с другой стороны, есть другой момент, который утешает. То, что люди стали очень много путешествовать, и у них появился такой диапазон ощущений, в том числе и обонятельных. Это расширяет кругозор. Просто незнание мира, невиденье ничего другого порождает такую ксенофобию. И в данном случае это большой культурный навык - привыкнуть. Вы приезжаете в другую страну, у вас другая пища, другие запахи и т.д. И вы волей-неволей должны привыкнуть. Так что обоняние ведь тоже развивается. Младенец начинает с каких-то простых вещей, а дальше это усложняется.

Жирицкая:

- Младенцу нужен запах молока. Ему нужен только один запах. Ему нужен запах молока и запах материнской кожи, который ему обещает молоко. Но я бы хотела вернуться к теме противопоставления чистого и грязного, когда мы говорим о политике. Тут есть одна большая уловка, опасность и в то же время возможность запахов. Вы абсолютно верно сказали, что запах по своей сути глубоко субъективен. Ты можешь сказать человеку «ты плохо пахнешь», а он скажет: мне кажется, я не пахну плохо. То есть ты это не можешь доказать.

Что происходило в нацистской Германии? Ясно, что так называемой чистке подвергались люди и из самого образованного сословия, то есть еврейская интеллигенция, профессура, учителя, врачи и т.д. Я не думаю, что их гигиенические навыки сильно отличались, условно говоря, от навыков их соседей. Но поскольку запах в культуре является абсолютно пустым знаком, в который ты можешь вложить любое значение, когда пропаганда стала приписывать этим людям плохой запах, у них фактически не нашлось никаких способов оправдать себя.

Прохорова:

- Мы знаем, что иногда бывают расстройства, когда людям кажутся плохие запахи. Мне хотелось бы повернуть разговор в несколько другую сторону. Ну, стали все мыться, стали прививать эту культуру. Мы помним, что после революции были невероятные кампании приучения людей к гигиене и т.д. Но, поразительное дело, в ХХ веке интерес к плохим запахам должен был уходить, но ведь невероятный взрыв и модной индустрии, и связанной с этим всевозможные косметические средства - духи, дезодоранты, ароматизаторы. Запахи появились и вернулись к нам, несмотря на то, что, казалось бы, можно было бы с ними покончить. Посмотрите рекламу бесконечных духов, ароматов, которые пронизывают ваш дом и т.д.

Жирицкая:

- Это мощнейшее средство манипуляции. Потому что такое количество ароматизаторов, которое добавляется туда, где мы их даже не чувствуем… Пищевые ароматизаторы. Мне кажется, трудно найти продукты, в которые они не были бы добавлены. Это индустрия с многомиллиардными оборотами. Здесь очень легко манипулировать человеком и очень легко заставить его привыкнуть и к определенному запаху, и к связанному с ним определенному вкусу, если мы говорим о пищевых добавках.

Прохорова:

- Мы можем сказать, что это все-таки часть культуры. Мы живем в культуре таких вот запахов невероятных. Идея бесконечной чистоты и благовония доходит до некоторого предела. Можем мы так сказать, что такая специфика нашей культуры, что эстетизация жизни, быта и бытия привела к тому, что то, что мы считаем хорошими запахами, или нам предлагают как хорошие запахи, она просто нас окружает.

Вроде бы мыться мы все научились, но почему-то бесконечные ароматизаторы нам постоянно подсовываются, и говорят, что это совершенно необходимо.

Гусарова:

- Если бы могли перенестись на 100-150 лет назад, мы бы увидели, что по сравнению с настоящим временем изменилась, может быть, некая стилистика бытовой среды окружения. Именно это стремление ароматизировать все на свете в той же мере характеризовало наших предков, что и нас сейчас. Я, готовясь к эфиру, сегодня перечитывала воспоминания Константина Веригина. Это знаменитый парфюмер, который родился и провел детство в России в последние дореволюционные годы, потом он эмигрировал во Францию, там работал для дома Шанель и в середине века создал свои достаточно известные мемуары. И вот он там пишет, в частности, что в старину чистота всегда была благоуханной. В наше время, то есть в середине ХХ века, для него это не так.

Действительно, мы можем проследить такой волнообразный процесс, когда стремление насытить свою жизнь, свой быт какими-то приятными запахами то возрастает, то уменьшается. И уменьшается, как мне кажется, в связи с этим подозрением по отношению к запахам, которое возникает в ходе гигиенического прогресса. С другой стороны, мы говорили уже о политическом значении запахов, когда какие-то слои общества или индивиды начинают негативно характеризоваться, и для этого привлекаются эти обонятельные характеристики, не обязательно говорится о дурном запахе. Очень часто используется образ аромата как маски, под которой скрывается какая-то нечистоплотность моральная, физическая и т.д.

Прохорова:

- То есть чрезмерно надушенный человек тоже вызывает подозрение. Кстати, говорят о том, что когда женщина слишком надушилась, от нее шлейф идет, это отчасти иногда может оскорблять, потому что это вторжение в чужое пространство. Потому что она своим запахом как бы демонстрирует, что ваша приватная зона, она в нее проникает.

Гусарова:

- Это в западной культуре. Потому что это связано с тем, что считает приватным пространством та или иная культура. Например, в культуре Ближнего Востока женщина не может оскорбить тяжелым ароматом, потому что она изначально как бы принадлежит мужчине, и посторонним этот аромат недоступен. А западная культура, которая очень озабочена сохранением своей зоны личного пространства, безусловно, сильный запах воспринимает как насилие.

Прохорова:

- Как такая бесцеремонность. Я тебя нюхать не хочу, а вынужден. Если говорить о современной парфюмерной продукции, очень любопытно, что в последнее время, именно потому, что огромное количество людей живет в городах и привыкли к запаху города - к бензину, смогу, это для них часть естественного запаха, который воспринимается нормально. Скажем, деревенский человек, приезжающий в город, в ужас приходит от этих запахов бензина, а горожанину это нормально, это его комфортная зона. Даже в духи стали добавлять какие-то элементы гари, пыли. Это ассоциируется у многих с положительным запахом.

Жирицкая:

- Я бы хотела прояснить эту ситуацию. Добавлять индустриальные запахи - запах пыли, запах разогретого асфальта, запах разогретой резины первыми начали духи, которые называются нишевыми. То есть это некие небольшие фирмы, которые создают авангардные ароматы, концептуальные, которые сознательно себя противопоставляют мейнстриму, моде.

Прохорова:

- Авангард в парфюмерии?

Жирицкая:

- Да. Философия этого шага была такова. Если крупные концерны хотят меня убедить, что я должен пахнуть цветами, морем, яблоками, то есть тем, что они считают приятным, я понимаю, что они хотят манипулировать мной. И я как интеллектуал говорю: я понимаю, чтобы вы хотите, чтобы я пах яблоком, и манипулируете мной, стимулируете меня купить именно этот продукт. Но я буду пахнуть бензином.

Прохорова:

- Если мы говорим, что духи должны пахнуть естественно, мы вернемся к тому, что они будут пахнуть запахом тела. Вы это хотите сказать?

Жирицкая:

- Самое интересное произошло потом. Практически все эти мелкие фирмы были куплены теми же самыми крупными концернами.

Прохорова:

- И стали выпускать их духи?

Жирицкая:

- Нет. Которые захотели иметь в своей палитре ароматов именно такой авангардный, антибуржуазный запах, чтобы не упускать и тех покупателей, которые против них таким своим культурным жестом выступают.

Прохорова:

- Это интересный момент. Эта идея унисекса и в одежде, гендерные войны, которые приводят всё к большей эмансипации, ведь и парфюмерная промышленность теперь часто предлагает духи для мужчин и женщин. Это тоже любопытный момент. Общество уже привыкает к тому, что разделение по запахам - женские духи, мужской одеколон, всё меньше и меньше эта разница.

Гусарова:

- Тут бывают волны. Если мы сделаем шаг в прошлое, мы увидим, что здесь нет ничего нового. Потому что изначально благовония, конечно, не имели никакой половой принадлежности, и в XVIII веке и мужчины, и женщины могли душиться одними и теми же духами, в то же время они могли носить похожие украшения, костюмы. Надо было быть наблюдателем XVIII века, чтобы какие-то более тонкие различия улавливать. Для нас сейчас, когда мы смотрим на портреты, это очень женственные мужчины, с кружевами, украшениями.

Прохорова:

- Но это не мешало им быть храбрыми воинами.

Гусарова:

- Конечно. В XIX веке возникает это разделение, разграничение, противопоставление облика мужественного и женственного. И образ современного мужчины восходит корнями к началу XIX века.

Прохорова:

- А вам не кажется парадоксом, что как раз именно начиная с XIX века, когда мужчины стали менее агрессивными, большая часть перестала быть воинами, как раз искусственно, наоборот, начинает подчеркиваться. Как некая компенсация - куда более мирный мужчина, но при этом запахи, которые говорят о его мужественности.

Гусарова:

- Мужественность ушла в мифологию скорее.

Прохорова:

- Мужественность в таком примитивном плане, что воин, агрессивный. Это, кстати, очень интересный момент. Но я хотела поговорить о городах. Как известно, все города пахнут по-разному. И мы, путешествуя, это очень хорошо понимаем и знаем. Я, например, точно знаю, когда ты ступаешь на улицы Нью-Йорка, этот запах ни с чем не спутаешь. Этот город пахнет какими-то жареными орешками, каким-то дымом. Вот такой специфический запах. Другой город пахнет совершенно по-другому. И понимаешь, что Москва имеет какой-то свой неповторимый запах, когда ты после долгого отсутствия приезжаешь и понимаешь: да, я дома. Это же мне не чудится, это действительно так?

Жирицкая:

- Мне кажется, что здесь существуют два момента. Есть города, которые реально пропахли определенным запахом. Как правило, это либо города, стоящие на берегу моря, которые пахнут не только морем, поскольку там рыбоперерабатывающие заводы, и там не только водоросли, но и рыба, и это очень яркий обонятельный знак, по которому человек тонкий сразу может определить, куда он прибыл, и никогда потом не забудет и не спутает его. Сильный узнаваемый запах имеют города, которые связаны с предприятиями какими-то промышленными, моногорода. Но то, что касается таких крупных мегаполисов, как Москва, Нью-Йорк, Париж, мне кажется, что они сотканы, как одеяла, из разнообразных запахов, потому что пахнут по-разному разные районы, разные места.

Но в значительной степени это еще и метафорический запах, потому что, идя по улицам Москвы, мы не всегда чувствуем запах кофе, но мы знаем, что культура московских кофеен это очень мощный пласт, это очень важный пласт городской культуры.

Прохорова:

- В этом смысле интересно, что мы не можем восстановить запах советской Москвы. Я, например, хорошо помню, что этот запах столовки…

Жирицкая:

- По поводу запаха городов мне вспоминается замечательная книга Даниила Гранина «Керогаз и другие», где он как раз описывает ушедшие и уходящие из быта и повседневной жизненной практики вещи. То, что было очевидным в его детстве, и что стало совершенно незнакомым поколению в конце его жизни.

Прохорова:

- Есть ведь замечательное стихотворение Арсения Тарковского про уходящие вещи.

Жирицкая:

- И про уходящие запахи. Например, он вспоминает, что мостовая в Ленинграде была вымощена торцами, деревянными кубиками такими. И запах этой мостовой в жаркий летний день напоминал ему о его отце, который работал на смолокурне. Это был несравнимый и неизвестный нам, очень редкий запах. Он вспоминает о запахе морозного белья, которое сушилось во дворах.

Прохорова:

- В книге «Ароматы и запахи культуры» есть такая замечательная статья Ольги Кушлиной. Она делала даже такой перформанс «Чем пахнет поэзия», поэзия, прочитанная носом. И там она приводила цитаты из поэтов. В частности, там Мандельштам упоминает белый керосин. Очищенный керосин, запах которого мы тоже уже не очень знаем. А вдруг выяснилось, что вообще-то белым керосином из экономии протирали и кастрюли, и котлы пищевые. Сейчас никто не понимает, как он пахнет.

Действительно, уходящая какая-то жизненная реальность. А запахи сложнее всего описывать. Если покрой костюма еще можно как-то описать, и то это очень приблизительно, а вот все эти исчезнувшие запахи городов в разный период и т.д., это интересно, можно ли их вообще воссоздать, или надо понимать, что какие-то вещи ушли навсегда, и следующее поколение их может не знать?

Жирицкая:

- Я приведу пример. «Новая газета» 9 мая прошлого года проводила такой эксперимент. В одной из московских школ они восстановили рецепт блокадного хлеба и раздали его школьникам. Это было очень сложно сделать, но выпекли его в тех же условиях, что и пекли блокадный хлеб, в тех же пропорциях. И дети смогли понюхать. Это сложно, но, наверное, в каких-то моментах это можно сделать. И это было потрясающим опытом для ребят.

Прохорова:

- Эта тема необъятная, я думаю, что мы еще раз к этому вернемся, потому что много чего не успели обсудить.

<<Самые интересные эфиры радио "Комсомольская правда" мы собрали для вас ЗДЕСЬ >>

«Я тебя нюхать не хочу, а вынужден!»

Читайте также