Олег Газманов: «Американцы назвали меня самым невезучим артистом…»

Это случилось после Черноморских гастролей. Концерты закончились, но я решил задержаться - друзья обещали прогулку на катере. Наша компания села на кораблик и отправилась в путь. День плавно перешел в вечер, вечер - в ночь. Было очень душевно: мы готовили мидий, ловили рыбу и в конце концов встали на якорь довольно далеко от берега.

Тьма вокруг непроглядная. Народ сидит за столиками, пьет, закусывает и никак не может наговориться. Я решил искупаться. Подошел к борту, прыгнул, - и в этот момент капитан дал команду сняться с якоря и идти к берегу. Я вынырнул, оглянулся и увидел, что катерок потихонечку уходит. Меня никто не хватился. Я не из пугливых, но стало как-то не по себе: до берега далеко, темное небо, черная вода, тишина. На горизонте мелькали огоньки, и я поплыл в их сторону.

В моей жизни и до этого было немало случаев, когда я находился на волосок от смерти. В детстве, например, два раза тонул. Впервые такое случилось, когда еще не умел плавать: мы с ребятами долго шлепали по дну лесного озера, в конце концов угодили в омут, и я лишь чудом выбрала на берег.

. В послевоенном Калининграде было полно оружия. Пацаны лазили по развалинам в поисках автоматов и гранат - на нашей улице половина ребят покалечилась или поубивала себя раскуроченными снарядами. Их преследовал какой-то злой рок и я до сих пор поражаюсь тому, что не получил ни одной травмы. У меня было ощущение, что вскоре и я попаду под этот каток. Но мы переехали на другую улицу.

На сайте YouTube обо мне есть целый ролик. Его собрали американцы, и ведущий называет меня «самым невезучим российским артистом» - со мной, дескать, постоянно что-то случается. Это сущая правда, и если бы американские журналисты лучше знали мою биографию, то проиллюстрировали свой материал не только тем, что попало в прямой эфир, когда я был уже известным певцом, но и примерами из моего детства.

Об этом я думал, когда плыл к еле видневшемуся вдали черноморскому берегу: в раннем детстве - оно прошло на берегу Балтийского моря - едва не сжег и самого себя, и весь наш дом.

Мы тогда жили в старом немецком домике на территории военного госпиталя. Немцы строили очень интересно: в нашем двухэтажном краснокирпичном бараке с черепичной крышей на каждую семью приходился один подъезд - точь-в-точь сегодняшний таунхаус. Наша квартира находилась на втором этаже, первый занимали соседи. Подвал был общим - там хранили уголь для печей. Еще у нас была маленькая мансардная комнатенка, там я зачитывался Фенимором Купером, Сервантесом. Хотя она не отапливалась, меня было невозможно оттуда выкурить: из мансардного окошка открывался великолепный вид на окрестные сады.

В четыре-пять лет я часто оставался дома один и играл в свою любимую игру. Из оставшихся от немцев кресел строил шалаш, занавешивал тряпками и устраивал себе уголок, маленькую пещерку - кто не строил в детстве что-то подобное? Поскольку в пещерке было темновато, я зажигал свечку. Однажды она оказалась чересчур близко к занавескам, и они загорелись. Да так шустро, так быстро! Я еще не понимал, что пожар - вещь очень опасная, но мне стало не по себе. Звать на помощь я побоялся и попытался избавиться от неприятности самым простым способом: вышел в другую комнату, горящую мансарду закрыл на ключ и лег спать. Проснулся оттого, что в дверь громко стучали. В конце концов ее выломали, меня разбудили и отлупили. Сгорел дубовый паркет, пострадали шкафы, но особенно сильного пожара не случилось. Обошлось без жертв.

Позже я притащил домой немецкую противопехотную мину. Она была совсем ржавая, и я начал ее зачищать. Тогда еще был жив отец, он увидел, как я сбиваю с мины окалину, и задал мне хорошую трепку. Потом я приволок домой немецкий станковый пулемет, взгромоздил его на подоконник и стал сбивать ржавчину со спусковых механизмов. В итоге он свалился мне на ногу, раздробил палец, и маме пришлось вести меня к врачу - благо мы жили на территории госпиталя.

Когда я в первый раз пошел в школу, в меня врезалась пьяная женщина на мопеде. Мама на руках километр несла меня до госпиталя. Врачи обомлели: «Опять Олега принесли!».

И так всю жизнь.

В конце восьмидесятых на фестивале в турецком городе Чешма я проломил сцену. Все происходило в древнем амфитеатре, рассчитанном па десять тысяч зрителей, я пел «Долю» и «Морячку». В «Морячке» я решил в качестве «шоу» исполнить тот же трюк, что и в «Эскадроне»: сделать сальто. Но турецкая сцена, как оказалось, не рассчитана на безумные прыжки российских артистов. Я собирался опробовать номер на генеральной репетиции, но на нее, как на концерт, продавали билеты. И вот сидят зрители, я вышел, запел, девчонки-турчанки из бэк-вокала подпевают: «Ты мориачка, я мориак. »

Жара за тридцать, а я пою в шинели и тельняшке. На середине песни снимаю с себя шинель, разбегаюсь, прыгаю - и. пробиваю сцену из толстого красивого ДСП. Проваливаюсь, но не до конца, а зависаю на локтях. Зрители в шоке - артист прыгнул и исчез, лишь голова над сценой торчит. Смотрю вниз, а там. примерно три этажа и какая-то арматура навалена. Если бы я совсем провалился, больше бы точно не пел.

Выбираюсь и чувствую: в ботинке что-то хлюпает. Но песню все-таки допел и пошел за кулисы. В гримерной поднимаю штанины - кровь хлещет. Я содрал всю кожу с голеней об обломки пола. А зрители хлопают, им понравилось, они думают, что так было задумано. Мне кое-как ноги забинтовали, и я выбежал на поклоны.

На следующий день - основное выступление. Ко мне подходит менеджер: «No jump, please!» Я кивнул, а сам думаю: «Хрен вам! Прыгну, только не буду так сильно ногами отталкиваться».