Первый год Первой мировой глазами военного врача
Столетний юбилей начала Первой мировой войны был отмечен в России публикацией ряда документов, ранее неизвестных широкой читательской аудитории. Одним из таких уникальных исторических памятников стали записки военного врача Русской императорской армии Василия Кравкова.
“ОДИН УЖАС И УЖАС”
Василий Павлович Кравков — представитель семьи, хорошо известной исследователям Рязанского края. Он — типичный русский либерал на госслужбе, который с начала войны находился в действующей армии и многое повидал. Кравков, признававший, что в нем “всегда сидел плебей и демократ, да еще злющий-презлющий ”, обращал внимание на “мелкие” события, мимо которых проходили не столь тонкие и отзывчивые натуры. Его “Записки” — кладезь прелюбопытных фактов, делающих наши представления о Первой мировой войне более объемными.
Кравков не скрывал того, что взялся вести дневник для обличения “творящихся в армии безобразий”. 8 августа 1914 года (даты даны по старому стилю) в обстановке всенародного патриотического подъема корпусной врач ХХV армейского корпуса сделал первую запись: “Но как ни тяжело мне браться за перо — не могу я молчать, чтобы хотя в слабых штрихах не отмечать всей бездны вставшей передо мной кошмарной действительности , превзошедшей организационным развалом, моральной растленностью и умственным отупением высшего командного состава даже и то, что мне пришлось видеть в злополучные дни минувшей кампании…”
Настроениям русского общества первых дней войны такая позиция явно не соответствовала. И причиной тому был не только критический настрой либерала в отношении любых действий самодержавной власти. Состояние армии накануне начала войны вызывало у Кравкова тревогу. 13 августа — еще до первых поражений — он записал: “Не вижу я в военачальниках наших увлечения своим делом, нет у них дерзновения, уменья, знания, талантов… Идет все дубово”.
Не хватало не только дерзновения. “Безалаберность наша российская: сразу объявляют о сборах к выступлению, например, в 7 часов утра, торопят, не дают возможность людям напиться чаю, затем заставляют их часа два стоять в ожидании приказа к движению; без карты следует даже начальник обоза штаба”, — записал Кравков 21 августа.
Будучи чутким человеком, автор “Записок” искренне переживал за “серого” — солдата. А тому приходилось несладко. Представление о степени готовности армии к войне дают картины, зафиксированные Кравковым осенью 1914-го. “С 1 часу до 5 дня производил санитарный осмотр 1-й бригады 46-й пехотной дивизии. Потрясающе грустная картина: дождь, промокли палатки, мокры сами солдатики, площадь стоянки загажена; солдаты по нескольку дней не видят хлеба, да и сухарей не хватает, каши тоже не едят; сапоги у многих совсем развалились…” — записал Кравков 9 сентября. На следующий день пожаловался: “В обилии получаю всякие предписания и циркуляры для зависящих распоряжений, полных трюизмов и маниловщины, вроде того, что солдаты должны перед пищей тщательно мыть руки, пить только кипяченую воду и т.п. Получена нелепая телеграмма от главнокомандующе го, которую привожу в текстуальной точности: “В видах предупреждения желудочных заболеваний главнокомандующи й разрешил по 1 ноября отпуск бутылки красного вина на каждого нижнего чина армии для прибавления к чаю или теплой отварной воде; интендантству приказано ускорить приобретение и отпуск вина; впредь до отпуска вина натурой таковое приобретать покупкою с предъявлением счетов…”
Кравков прокомментировал приказ так: “Типичное немышление в кабинете сидящих людей, не видящих действительность в глаза и в лучшем случае играющих в руку кому-то, который при означенной операции наживет большие гешефты! Действительность же неприкрашенная такова, что солдаты наши… буквально голодают, получая уже в счастливые дни не более фунта хлеба, а то все время — на сухарях, да и тех не в полной даче; в один голос несчастные вопиют: “Дайте, в-ство, только хлебушка!” Трагическая картина. Кроме того, солдату недодают чаю и сахару, а также каши. Самое большое — если иногда дадут по одному пиленому куску сахару в день! Солдаты все оборвались; у многих нет шинелей, сапоги развалились, нет белья, кроме того, которое на теле преет. Все обовшивели, исчесались! Один ужас и ужас”.
И это — всего через полтора месяца с момента начала войны.
“А МЫ, ПРАВЯЩИЕ, СЫТНО ЖРЕМ, ПЬЕМ И НЕ ЗЯБНЕМ!”
В сентябре 1914 года Кравков получил новое назначение. Он возглавил санитарный отдел штаба 10-й армии Северо-Западного фронта. Там фоном для зафиксированных в дневнике событий стала Лодзинская операция, проводившаяся войсками 1-й, 2-й и 5-й армий фронта. 10-я армия генерала от инфантерии Фаддея Сиверса прикрывала тыл операции со стороны Восточной Пруссии.
Кравков влился в среду штабного генералитета, получив доступ к информации “из первых рук”. Однако и беседы с военачальниками не внушали оптимизма: “К ужину возвратился командующий, бывший весь день в объезде. Только почти и разговора было, что о босоножии наших витязей и об изыскании скорейших способов снабжения их сапогами. В армии теперь у нас до 350 тысяч человек; телеграфировали о высылке 200 тысяч сапогов, теперь просим выслать хотя бы 100 тысяч. В России, говорят, нет в настоящее время ни достаточного количества кож, ни рук для изготовления из них обуви. Трагедия!”
Трагедия имела и другие проявления. Военные историки исписали немало страниц о снарядном голоде 1915 года. Будет небезынтересно ознакомиться и со свидетельством Кравкова от 17 сентября 1914-го: “К пищевому голоданию присоединяется теперь и снарядное голодание пушек”.
2 декабря 1914 года автор “Записок” назвал “нелепыми” “требования, чтобы госпиталя при погрузке в санитарные вагоны больных и раненых обязательно снабжали их полной амуницией и сапогами, хотя бы раненые были с ампутированными ногами, и это в такое время, когда на позициях люди — босые!”
Ранее, 9 ноября, Кравков оказался свидетелем такой сцены: “Прошла колонна солдат. Боже мой, что за картина: многие укутали свои головы цветными платками, кто укрылся коридорной дорожкой (половиком), идут озябшие, еле плетутся, постукивая ногой об ногу. Такой вид имеет наша надежда — защита родины! Мерзнут люди на позициях, мерзнут больные и раненые в транспортах. Теплой одеждой снабдят только к весне! А мы, правящие, сытно жрем, пьем и не зябнем!”
Среди интендантов были люди, которые остро переживали то, что не могли изменить положение дел. Два дня спустя Кравков написал: “Сейчас только получил потрясающее известие: застрелился полковник Краевский, наш интендант, человек, безусловно, хороший; я не обманулся в предвидении: мне за последнее время при встречах с ним всегда казалось, что он или сойдет с ума, или покончит с собой; он страшно болел душой за необеспеченность нашего солдата предметами первой необходимости и мрачно взирал на ближайшее безотрадное и безнадежное в этом отношении его будущее…”
19 декабря 1914 года Кравков зафиксировал то, что у “убитых немцев находили письма от их жен, в которых они наказывали беспощадно истреблять русских”. Нам, знающим последующую историю Германию, стоит обратить на это сообщение внимание. Нелишне соотнести его с другими фактами из истории Германии. Например, с тем, что в июле 1915 года около полутора тысяч немецких профессоров и прочих интеллектуалов подписали меморандум, в котором призывали в целях обеспечения роста нации приступить к политике выселения славян с захваченных немцами земель. Оккупированные территории предлагалось онемечить. Такие призывы источали не нацистские головорезы, а представители интеллектуальной элиты Германии…
“ТЕПЕРЬ Я ПОНИМАЮ, КАК И ОТЧЕГО ВОЗНИКАЮТ РЕВОЛЮЦИИ”
В феврале 1915 года штаб 10-й армии нашел очередное пристанище в Гродно, где Кравкову довелось неоднократно быть застольным собеседником великого князя Андрея Владимировича. 8 февраля Кравков поведал о таком необычном событии: “Вчера прибежал со стороны Августова мальчуган Миша Власьев, 13 лет, прокравшийся через ряд цепей немецких, и обстоятельно сообщил штабу армии, что 20-й корпус изо всех сил пробивается около Липун, прося выручки. Великий князь Андрей Владимирович, слыша показания этого мальчика, выразился, что-де так основательно информировать не сумел бы любой офицер Генерального штаба!”
А раздражавшие приказы продолжали поступать: “Читаешь приказ по военному ведомству за 1915 год № 78, где подробно описывается… новая форма нарукавной повязки Красного Креста взамен формы, объявленной в приказе за 1869 год № 89, или тому же подобные приказы с подробным изложением происшедших перемен по части всяких крючков, петличек и пуговиц… и диву даешься — жизнь как будто идет по-прежнему. Ну, за эту бюрократическую схоластику зато нам и всыпают немцы!”
Военный врач каждый день видел изнанку войны. 24 июня 1915 года он записал: “Вопрос с венериками и сифилитиками принимает жгучий характер. Приказом Верховного главнокомандующе го нельзя их эвакуировать в тыл, масса из них умышленно заражается, чтобы только уйти из строя. Не шутя приходит в голову мысль об образовании из них каких-либо отдельных венерических отрядов!”
Отмечены в дневнике и другие признаки начавшегося разложения армии. Они стали нарастать к концу первого года войны и не были вызваны антивоенной пропагандой большевиков. О последних либерал Кравков до весны 1917 года, судя по дневнику, даже не вспоминал! Зато из-под его пера в 1915-м появились такие строки: “Сестра милосердия передавала мне со слов беседовавших с ней раненых солдатиков, будто бы в боях лучшими оказываются прапорщики, нежели настоящие кадровые офицеры-трусы, с которыми бесцеремонно они расправляются по-своему: тут же их прикалывая или пристреливая”.
Шокирует и запись от 12 января 1915-го: “Продолжают прибывать молодые солдаты, которые еще ни разу не стреляли! Спросил, прочему? Покойно ответили мне, что, вероятно, за отсутствием ружей!” Шесть дней спустя в его дневнике появляются такие строки: “Объезжавший передовые части генерал для поручений Огородников привез невеселые вести: солдаты не получают того, что пишется на бумаге, — голодают, человек по 30 из роты не имеют обуви, более половины из роты без сорочек и штанов, многие нуждаются в теплой одежде”. А еще через девять дней Кравков разразился тирадой: “Теперь я понимаю, как и отчего возникают революции. Долой наш правящий класс, да подчинится представителям народным наша административная машина, вся в настоящее время проржавевшая. ”
Однако когда после Февральской революции 1917 года столь милые сердцу Василия Павловича “ревнители народной свободы” из IV Государственной думы дорвались до власти, они за пару месяцев наломали столько дров, сколько и не снилось “помпадурам” прежнего “самодержавно-по лицейского режима”. Что же касается армии, то о ней 21 мая 1917 года Кравков писал: “Газетами с гордостью признается, что наша-де армия теперь самая свободная во всем мире. А какая ей цена в отношении боеспособности?! Полный разброд сил, нет ни единения, ни взаимного доверия, и тоже превеликая пропасть между солдатами и офицерством! Революцию теперь не отличишь от разбоя, и анархия сделалась подлинной формой правления государства российского… Живем — на вулкане, не ведая и не ручаясь за завтрашний день…”
Весной 1917-го для Кравкова и многих его современников настало время переоценки ценностей. Но это уже совсем другая история.