Как Софи Лорен проверяли на беременность с помощью лягушонка

Итальянское и русское издание готовились одновременно, в России книга вышла всего через несколько дней после того, как в начале сентября появилась на прилавках в Италии. В этих главах Лорен рассказывает о своих отношениях с партнером Марчелло Мастроянни (вместе они сделали 12 фильмов) и о том, какими мрачными оказались съемки их самой знаменитой совместной картины, комедии «Вчера, сегодня, завтра».

МАРЧЕЛЛО

Марчелло, Марчелло. Бег к солнцу был бы не таким ярким и приятным, если бы не Марчелло. Его нежный взгляд, добрая улыбка всегда сопровождали меня, вселяя уверенность, радость и кучу других эмоций. На самом деле двенадцать совместных фильмов оставляют свой след. В первом фильме мне было двадцать лет, а ему тридцать. В последнем — ему семьдесят, мне шестьдесят. А между этим долгая дружба, наполненная теплом и нежностью, которая на съемочной площадке умела вспыхивать страстью.

Алхимия наших чувств ни разу нас не подвела. Наш союз — то сексуальный, веселый, то меланхоличный, ироничный, но всегда полный глубоких человеческих чувств — был настолько непредсказуем, что многие задумывались, а нет ли чего между нами. Мы же всегда улыбались и пожимали плечами: «Вообще ничего. Это чудеса кино и жизни».

Марчелло это подтвердил, в том числе и публично, ответив в шутку Энцо Бьяджи: «Женщина, с которой у меня были самые долгие отношения, это София. Наша история длится с 1954 года. » А затем уже серьезнее: «Мне нравится, что София не просто великолепная актриса, но и настоящая личность. Между нами ничего не было. Глубокие чувства: сказать “дружеские” будет слишком банально, потому что это нечто иное».

Я очень хорошо ладила с его мамой: синьора Ида часто приглашала меня к себе на обед, она знала, как я ценю хорошую кухню. «Софи, завтра я приготовлю тебе кролика по-охотничьи, придешь?» Это была женщина со здравым умом, гордившаяся своим сыном, но не витающая в облаках. Она родилась в бедности и не собиралась прикидываться той, кем не была на самом деле. Она так всю жизнь и прожила в своей двухкомнатной квартире. И была счастлива, когда Марчелло вручили правительственную награду, она вставила диплом и фото Альдо Моро с посвящением в рамочку и показывала всем соседям.

Она переживала из-за внебрачных связей сына, никак не могла этого понять. И наоборот, одобряла тесную дружбу, строящуюся на глубоких чувствах и честности.

Мне всегда казалось, что она очень рассчитывала на наши с ним отношения, это ей придавало уверенности. Если в кино она видела его с другой партнершей, то встревоженная тут же звонила ему: «Марчелло, что ты наделал? Ты поссорился с Софией?»

Я и сейчас не могу сказать, в чем заключалась загадка нашего успеха. Знаю одно, мы получали колоссальное удовольствие, и думаю, что это проявлялось и в наших фильмах. После того как нас благословил Блазетти в 1954 году, мы попали в руки Де Сики *, который понял нас, как никто другой, и умел получать удовольствие вместе с нами. Это он указал нам путь и ключ к нашей кинематографической любви. Когда эстафетная палочка перешла к Дино Ризи, Джорджо Капитани, а затем к Этторе Сколе и Лине Вертмюллер, а в итоге и к Роберту Олтмену в фильме «Прет-а-порте», мы уже были стреляные воробьи, мы досконально знали друг друга: чтобы играть роли, нам нужно было просто оставаться самими собой. Нам не нужны были репетиции, мы двигались в унисон. У нас выходило все настолько легко, словно у двоих друзей, отправляющихся весной на пикник. «Софи, что скажешь, поехали?»

Если хорошенько подумать, то, наверное, наш секрет заключался именно в той естественности, которая отражала каждодневную жизнь, надежды и недостатки обычных людей, то обедневшую, мелкобуржуазную Италию, то снобистскую и высокопоставленную, в которой публика могла узнать себя. В то же время мы обращались к широкой гамме человеческих чувств, свойственных абсолютно всем, которая была обращена ко всему миру, неся за собой тот особый «Italian way of life» — «Итальянский стиль жизни», который благодаря своей ироничности преодолевал любые национальные границы.

Нас отличала сдержанность и оптимизм. И, наверное, самое главное — жизнерадостность и осознание нашего счастья.

«Я верю в друзей, в природу, в хорошую еду, в работу», — говорил Марчелло с удивительной искренностью. Работа спасала его от лени: когда он не снимался, он ощущал себя «флагом без древка». Я же никогда не сижу на месте и всегда очень тщательно готовлюсь к каждому шагу, я строю свою жизнь, словно киноленту, а он, в отличие от меня, безалаберный.

«Я знаю, что кто-то должен подливать мне масло в огонь, — как-то признался он писательнице Ориане Фаллачи. — Этот огонь тут же погаснет, если вовремя не влить в него масла».

Его считали поверхностным, но мало кто на его месте с такой же легкостью подвергался обсуждению. Да, это правда, что он плевать на все хотел, им легко было управлять. Кто-то говорил, что благодаря этой его рассеянности он остался ребенком, убаюканным собственной наивностью. Если для меня играть роль — значит обнажать мои самые глубокие чувства, то для него — способ спрятаться за чувствами других людей. Короче говоря, игра, погоня за тем, чтобы тайком поживиться чем-нибудь, да так, чтобы никто не заметил.

Мы оба верили в добродетель, не переносили сплетен и никогда не лезли в чужую жизнь. Его душевная тонкость отражалась в каждом его жесте, в каждом слове. Наверное, поэтому ярлык «latin lover» — «дамский угодник» всегда так его раздражал. «У некоторых любовных историй побольше моего», — говорил он, чтобы защититься от банальностей и предрассудков.

И у него начало карьеры было непростым. Марчелло родился в 1924 году в Фонтана-Лири, неподалеку от Фрозиноне, и совсем маленьким переехал вместе с семьей в Рим, в район Сан-Джованни. Войну он пережил как приключение: чтобы не отправляться воевать, он решил принять участие в конкурсе дизайнеров, объявленном одной крупной немецкой строительной компанией Тодта, которая занималась возведением мостов и строительством дорог для вермахта. Сначала он отправился во Флоренцию, в Военный географический институт, затем в Доббиако, откуда, подделав увольнительную, сбежал и находился в Венеции в тылу еще год, пока не пришли союзники. Тогда он вернулся в Рим с огромным мешком фасоли на всю семью, но обнаружил, что его уже опередил младший брат Руджеро, которому было суждено стать великолепным монтажником — он работал в отеле «Эксельсиор» и каждый вечер приносил домой щедрые объедки.

В доме Мастроянни, как и в доме Виллани, с трудом сводили концы с концами, с трудом дотягивали до конца месяца. Такой была наша жизнь, такой была Италия в те времена, наверное, еще и поэтому мы так привязались друг к другу. До двадцати семи лет Марчелло спал на одной кровати с матерью, потому что не хватало места, брат спал в другой ча- сти комнаты, на полу, а отец, плотник, в коридоре.

С окончанием войны появилась надежда, а прямо напротив спорт-бара — танцплощадка, где танцевали буги-вуги. Марчелло без памяти влюбился в Сильвану Мангано, ко- торая жила в том же квартале, что и он, но спустя год она пробилась в кино и обручилась с Де Лаурентисом. Это была всего лишь детская любовь, но он ужасно страдал и отправился на съемочную площадку, где снимали «Горький рис», продираясь сквозь толпу работниц рисовых полей. А она делала вид, что не замечает его.

Будучи опытным строителем, Марчелло мечтал стать архитектором, но времена наступили не из легких, нужно было уметь вертеться. Он нашел место бухгалтера в одной из киностудий, но спустя два года был уволен, и стал перебиваться то в театре, то на студии «Чинечитта». К тому вре- мени он уже играл в Университетском театральном центре, где его заметил Лукино Висконти. Начало пути было непростым, граф мог его и унизить: «Иди в водители трамваев, ты похож на гориллу», — сказал он ему на пробах «Ореста» по пьесе Альфьери, но очень многому научил его. Марчелло так никогда и не осмелился обратиться к нему на «ты», как и впоследствии не перешел на «ты» и с Де Сикой, несмотря на очень близкие отношения.

Как-то вечером во время съемок «Брака по-итальянски» Витторио набросился на него: «Вчера вечером я из-за тебя потерял пять миллионов».

«Я тебя искал, но тебя нигде не было. Если бы нашел, то вместо казино мы могли бы пойти поесть пиццу. »

«Команданте, позвольте: ну почему все деньги вы спускаете на этом зеленом столе?»

А вот в Феллини он сразу нашел родственную душу. Как он любил говорить, подшучивая над Маэстро, их дружба была невероятно искренняя, основывалась на полном взаимном недоверии. Они развлекались, играя в маменькиных сынков *, лгали, просто из любви к искусству, они были больше чем братья. Они вместе шли по жизни, создавая шедевры нашего кино. Достаточно вспомнить «Сладкую жизнь», «Восемь с половиной», «Джинджер и Фред».

Марчелло был постоянен в своих чувствах и никогда не бросал людей, которых любил. Его брак с Флорой Карабеллой продлился до самой его смерти. У него случались любовные истории на стороне, но он никогда не хотел с ней развестись. Она была его женой. Даже роман с Катрин Денёв и passion fou – безумная страсть – к Фэй Данауэй не подтолкнули его к такому решению, слишком безрассудному, по его мнению, которое принесло бы только боль. Флора все знала, она любила его, терпела все его интрижки. Он был добрым и любящим отцом для Барбары и Кьяры, которые, чуть что, сравнивали его с их утраченными возлюбленными.

Первое, что мне приходит в голову, когда я думаю о Марчелло, это его добродушие. В большинстве историй, в которых мы снимались, он всегда был настоящий молодец, а я агрессивная, ершистая и буйная. После отыгранной сцены, где я набрасывалась на него, я говорила:

«Прости, Марчелло, я не хотела. На этот раз я явно переборщила. »

А он, как настоящий актер, и не просто как хороший человек, никогда не принимал ничего близко к сердцу.

«Ты ведьма, Софи, иди сюда, я тебя обниму. И поцелую».

В итоге это ему всегда приходилось успокаивать меня из-за моих угрызений совести. А я, чтобы отблагодарить его, готовила ему фасоль со шкварками.

Наша дружба не нуждалась в словах. Мы понимали друг друга с первого взгляда, с первого жеста, мы по очереди подбадривали друг друга. Мы никогда не ругались, никогда не жаловались друг на друга, не требовали чего-то такого, чего другой не хотел бы делать. Изредка, дабы разрядить напряжение после какой-нибудь трудной сцены, могли подколоть друг друга, сказать: «А мне не нравится, как у тебя это вышло. »

Но глаза улыбались, и становилось сразу понятно, что это всего лишь шутка.

ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

«Витторио, я никогда не была на стриптизе, я даже понятия не имею, как это делается».

«Софи, не волнуйся, я пригласил учителя».

После очередной весны, проведенной то в Испании, то в «Чинечитта» на съемках «Падения Римской империи» с Алеком Гиннессом и Омаром Шарифом, во время которых я ненадолго отлучалась в Голливуд, чтобы вручить «Оскар» Грегори Пеку, я опять оказалась на съемочной площадке вместе с Витторио в еще лучшей форме, чем раньше, и он снова велел мне подняться над сложностями. Это был июль 1963 года, рядом с нами был Марчелло, и опять возродилось наше волшебное трио.

Я сопротивлялась, но Витторио не сдавался.

«Вот увидишь, Софи, мы состряпаем такую сексуальную сцену, что сотрем нашего Марчеллино в порошок!»

Я в растерянности смотрела на него, но где-то в глубине души уже предвкушала веселье.

«Вчера, сегодня, завтра» — это фильм, состоящий из отдельных новелл, как и «Боккаччо-70». Главные герои по-прежнему Мастроянни и я, хотя история разворачивается в разных городах и при других обстоятельствах. Снимать мы начали с конца и продвигались к началу, переезжая с одного места на другое, колеся по всей Италии.

Мара — женщина по вызову, живет на площади Навона, и у нее золотое сердце. С ее террасы открывается вид на крыши Рима, а по соседству находится балкон молодого семинариста, который потерял от нее голову и бежит из дому, дабы вкусить прелести жизни. Бабушка юноши в отчаянии, она обвиняет Мару в совращении молодого человека, но вскоре обе женщины мирятся и даже становятся лучшими подружками. В итоге Мара на неделю приостанавливает свою деятельность, дает обет целомудрия, чтобы юноша вернулся домой. Но своему самому пылкому клиенту она все же дарит стриптиз, который войдет в историю.

Ieri, oggi e domani; Vittorio de Sica (1963) - Sophia Loren striptease

Sophia Loren & Marcelo Mastroianni

Учителя, что нашел Де Сика, звали Жак Рюе, он приехал прямо из кабаре «Crazy Horse». После нескольких «теоретических» занятий, во время которых он меня просветил в области жестов, ритма, движений, я была готова танцевать свой собственный стриптиз.

На самом деле перед съемками этой сцены я не спала целую неделю. Видимо, я ужасно нервничала в то утро, раз выставила Де Сике требование, которое было совсем мне не свойственно: «Витторио, прошу тебя, пусть все уйдут с площадки».

Мы остались одни в присутствии оператора. Марчелло лежал на кровати, в одежде, готовый насладиться зрелищем. «Давай, Софи, покажи себя!» — шептал он мне, улыбаясь и подбадривая. Его нежное ко мне отношение и вместе с тем полное любопытства дало мне карты в руки. И вот, пока я раздеваюсь под звуки «Abat-Jour», он, свернувшись ка- лачиком, подпирая руками подбородок, смотрит на меня, словно голодный ребенок, и вытирает лоб носовым платком. Я снимаю подвязку, он начинает улюлюкать, словно койот, и нам становится до того смешно, что мы выдаем максимум того, на что способны. Это очередная находка Витторио, гениальность его решений в итоге принесет ему «Оскар» за лучший иностранный фильм в 1965 году.

Я понимаю, что рискую показаться занудой, если опять повторю, что мы с Марчелло никогда бы не справились без него. Но так оно и есть. Еще и потому, что мы оказались неподготовлены к откровенным сексуальным сценам.

«Я помню, как в старых фильмах, — снова и снова рассказывал Марчелло Бьяджи, — когда еще играла, скажем, Марлен Дитрих: мы уходили за ширму и видели только корсет. Я уже сам додумывал, буравил взглядом эту загородку и представлял ее себе обнаженной». В нашем случае такой ширмой была ирония Де Сики, этот его стиль ничто не воспринимать всерьез, его добрая улыбка любящего человека. Я это поняла только потом, но это была одна из самых веселых сцен, которые мне когда-либо довелось играть. Думаю, она выстреливает до сих пор, несмотря на то, что времена и нравы уже изменились.

Меня невероятно рассмешил комментарий Омара Шарифа, с которым мы не так давно познакомились. «Для меня в этом стриптизе не было ничего удивительного. София, я столько раз видел тебя во сне полуобнаженной, что мне показалось, что я снова вижу ту же самую сцену!»

На съемки новеллы «Аделина», по сценарию Эдуардо Де Филиппо по мотивам реальной истории Кончетты Муккарди, мы отправились в Неаполь. Кончетта, промышляющая контрабандой сигарет, прознала, что беременных женщин не сажают в тюрьму. Поэтому она произвела на свет девятнадцать детей, которых, к счастью, в фильме, сократили до семи. В киноверсии их оказалось недостаточно, чтобы избежать ареста, но в любом случае их очень много, и они повсюду: на руках, под кроватью, за пределами тюрьмы, в ожидании, когда ее освободят.

Самая комичная роль досталась Кармине, замученному отцу, который больше не в состоянии исполнять супружеский долг. Самая феноменальная сцена — это когда мы идем к врачу узнать, как нам теперь быть.

«Вы не хотите больше детей. »

«Совсем наоборот, доктор, неужели не понятно? У него ничего не получается!»

«Усталую лошадь, — напутствует нас доктор, — не погоняют, ее отводят на конюшню и дают отдохнуть. »

Судьба распорядилась так, что именно во время этих съемок в Неаполе я начала чувствовать какое-то недомогание. Через пару дней, наверное, заразившись от Аделины, я стала подозревать, что беременна. И пошла к местному доктору; он велел мне сдать анализы и постановил, что они отрицательные. Но самочувствие не улучшалось, поэтому из Рима прибыл уже другой светило с темным кожаным чемоданчиком. Когда он его раскрыл, я подпрыгнула от ужаса. Оттуда выглядывал маленький зеленый лягушонок и испуганно смотрел на меня.

«А это еще зачем?»

Доктор и бровью не повел и ввел ему мою мочу.

«Если он умрет, это означает, что вы в интересном положении. »

Через некоторое время лягушонок начал дергаться, словно его шарахнули по голове. Но он не умер. Я попрощалась с доктором и пошла прогуляться в порт Мерджеллину, освободив наше бедное подопытное создание и запустив его в пруд.

«Жаль, — подумала я, — пусть на мгновение, но я даже поверила».

Вопреки всем ожиданиям, незадолго до окончания съемок все же мое интересное положение подтвердилось. Я была безумно счастлива, как никогда прежде. Мне исполнилось двадцать девять лет, по тем временам немало, и мое желание стать матерью уже превратилось в навязчивую идею. Я очень любила детей, и мысль, что у меня будет мой собственный ребенок, давала мне ощущение полной удовлетворенности, которое я столько времени искала.

«София — прирожденная мама», — говорил Витторио, который испытывал к детям особую нежность и сделал их главными героями многих своих фильмов. Да и я познакомилась с многими детишками на съемочной площадке, а с некоторыми продолжала еще долгое время общаться. Девочка, игравшая в фильме «Плавучий дом», даже написала мне несколько лет назад, чтобы сообщить, что стала бабушкой!

Я уже была отчаявшейся матерью в «Женщине с реки», мамой, переживающей трагедию, в «Черной орхидее», сумасшедшей мамочкой двух близнецов Сида Кампеадора, естественно, не говоря уже о Чезире в «Чочаре», которая воплощала в себе типичную средиземноморскую маму, способную на все.

В «Неаполитанском заливе», съемки которого проходили в 1959 году, я предстала в образе веселой и бесшабашной тети, да и вскоре после этого я и в жизни стала тетей, 30 декабря 1962 года, спустя ровно девять месяцев после свадьбы с Романо Муссолини Мария произвела на свет Алессандру. Малышка родилась недоношенной, и за свои первые дни жизни заставила нас немало понервничать. Мы ее покрестили 12 января, я была в роли крестной — счастливой и ужасно гордой.

Сейчас уже кажется невероятным, но даже такое радостное и чистое событие тоже можно было облить грязью *. Как же так, такая грешница, как я, не могла быть допущена к подобному религиозному обряду. Да, наши с Карло отношения так и не были узаконены, и это невероятно раздражало всех «борцов за справедливость». Но нас не очень трогали эти сплетни: Алессандра, жутко напугав нас сразу после своего рождения, росла сильной и здоровой девочкой на радость всем. Теперь наступил мой черед, и я не могла дождаться, когда уже смогу посмотреть в глазки моему ребенку.

Sophia Loren - Americano

Va va voom! Watch in high quality! "It Started in Naples' (1960)

Но этого не случилось. Последующие дни были одними из самых печальных и мрачных во всей моей жизни. Я продолжала работать, но чувствовала, что что-то не так. В Риме я пришла на консультацию к другому гинекологу, который меня успокоил: «Отдохните несколько дней, вам лучше передвигаться не на автомобиле, а на поезде, но не беспокойтесь, все в порядке».

Мы отправились в Милан на съемки последнего эпизода фильма по одному из рассказов Моравиа. Проблема в том, что новелла под названием «Анна» почти полностью снималась в постановочном автомобиле, который монтировался на гидравлический рукав, чтобы было проще имитировать, как машина подскакивает и трясется. В миллион раз хуже, чем на обычном автомобиле.

И в первую же ночь в Милане я почувствовала ужасную боль. Врач, которого пригласили ко мне в гостиницу, пытался заверить, что все хорошо, но спустя несколько часов я почувствовала такую боль, что помчалась в больницу. Мы не стали вызывать скорую, чтобы не привлекать внимание, но пока я спускалась в лифте, я чуть не упала в обморок. Меня внимательно осмотрели, но та скорость, с какой врачи суетились, не оставляла ни малейшей надежды на лучшее. Мне было страшно, я с ужасом представляла себе трагедию, которая должна была на меня вот-вот обрушиться, отнять заветную мечту, которую я только начала лелеять. Я чувствовала себя такой беззащитной, я задавала вопросы, но никто не мог мне ответить.

«Успокойтесь, синьора, сейчас посмотрим, постараемся понять. Не волнуйтесь, вот увидите, скоро станет лучше». Миллион бессмысленных слов, я была совсем одна в этом клубке отчаяния. У меня до сих пор перед глазами та сцена, как я лежу на кушетке, а вокруг белые стены, неоновая лампа, запах дезинфицирующих средств, который проникает сквозь кожу и вонзается в сердце.

Самое болезненное воспоминание той ночи — это пренебрежительный взгляд монашек, которые словно обвиняли меня в происходящем *. Безжалостный, бесчувственный, циничный взгляд. Незаслуженное унижение, продиктованное предрассудками и невежеством людей, претендующих на истину в последней инстанции, но они ничего не знают о той женщине, которая находится перед ними, о ее желаниях, ее страхах.

После выскабливания я тут же вернулась к работе. Я не хотела заставлять труппу ждать меня, к тому же — это было единственное, что я могла делать. Ужасное мучение. Я чувствовала себя совершенно опустошенной, словно мир потух навсегда. Сколько бы я ни старалась, я не видела ничего впереди, ничего, что могло бы меня утешить. Карло был рядом, сестра тут же примчалась из Рима, чтобы побыть со мной, ничего не помогало, я ощущала себя катастрофически одинокой, как никогда раньше. Что такое звездная карьера по сравнению с тем счастьем, что испытывают новоиспеченные мамочки, которых мне довелось встретить в клинике; как они готовились кормить своих только что родившихся деток.

В то утро, когда я вернулась на съемочную площадку, я сидела в машине, забившись в самый угол, и из окошка смотрела на серый Милан, которому до меня и дела не было. Ко мне подошел Марчелло, такой деликатный, такой ласковый.

«Что случилось? Ты ждешь ребенка?»

«Мне жаль». Он удалился, не проронив больше ни слова, тихо и деликатно. Мы больше никогда к этому не возвращались, но я знала, что он рядом, что он меня любит. И тогда я поняла, что всегда могу на него положиться.

ЗАВТРА

Вскоре я узнала — автомобиль с его тряской здесь совершенно ни при чем. Все дело было в гормонах. Но до того как я это поняла, жизнь припасла мне еще немало боли.

Второго ребенка я потеряла спустя четыре года после тех событий, когда шли съемки чудесной сказки «Жила-была» Франческо Рози с Омаром Шарифом в главной роли. Опыт делает свое дело, и во второй раз я была уже более подготовленной, хотя в любом случае это такое горе, которое трудно пережить. Просто я уже лучше знала свой организм, лучше понимала его сигналы.

При первых признаках беременности, хотя до окончания съемок оставалось всего три дня, я позвонила Карло, одновременно счастливая и обеспокоенная:

«Карло, я беременна. Но на этот раз надо быть осторожнее, я не могу рисковать».

Мне показалось, что он разволновался еще больше, чем я, он бы не вынес еще раз видеть мои страдания, как в прошлый раз. Он привык контролировать всё в своей жизни, а тут мы оказывались на незнакомой территории, без каких-либо четких правил. Он притворился невозмутимым и велел мне ни о чем не беспокоиться: «Конечно, София. Я все улажу. Фильм мы закончим потом».

Я покинула съемочную площадку и сама приковала себя к постели. Я не делала ничего. Не читала, не смотрела телевизор, мало говорила, чтобы не беспокоить ребенка. Я даже не прикасалась к своему животу, чтобы не дай бог не травмировать малыша. Но внутренний голос подсказывал мне, что все повторяется.

Мой гинеколог, считавшийся лучшим в своей области, мне не помог. Скорее наоборот. Когда я снова почувствовала такую же боль, которая, к сожалению, была мне уже знакома, я находилась дома — какое-то время назад мы как раз переехали на великолепную виллу в Марино, на римских холмах, — Карло уехал в Лондон по работе, а со мной был мой дорогой друг Базилио. С тех пор как мы с ним познакомились на съемках «Женщины с реки», мы никогда не расставались, он был мне как брат, его дружеское плечо придавало мне уверенности даже в момент неминуемой трагедии. Мне помогала также моя ассистентка Инес. Своим шестым чувством она уже все предугадала, да и я, наверное, тоже, но мы ничего друг другу не говорили.

Базилио вызвал врача.

«Приезжайте немедленно, я вас прошу. Я вам повторяю, у синьоры схватки, она ужасно бледная, в предобморочном состоянии».

Великий светило и пальцем не пошевелил, он лишь спесиво заявил с высоты своего авторитета: «Ну а вы что хотели, дайте ей ромашкового чая, поговорим завтра». Он считал себя богом, никогда не сомневался в себе, его страсть распространялась совсем на другое. Он был помешан на гоночных машинах, ездил в шлеме гонщиков и походил на смешного свежеиспеченного Нуволари *.

Несмотря на его равнодушный ответ, мы помчались в больницу и нашли его, когда он уже выходил к коктейлю. «Это всего лишь временное недомогание», — заключил он, закрывая за собой дверь, с развевающимся халатом поверх кашемирового свитера. «Сейчас она спит, я дал ей хорошее успокоительное, а завтра посмотрим».

Но схватки только усиливались, словно это были самые настоящие роды, я вся пожелтела, как лимон. Мама, которая тут же приехала к нам, набросилась на него, как кошка: «Да вы разве не видите, как она выглядит? Она же сейчас потеряет ребенка!» Но ничего не поделаешь. Его коктейль не мог ждать.

Когда в четыре часа утра боль неожиданно прекратилась, я поняла, что все кончено. Ему позвонила Инес и поставила перед фактом. Он приехал с невозмутимым видом около шести и заявил, мягко выражаясь, trenchant — хамовато: «Синьора, у вас, безусловно, красивые бедра, вы красивейшая женщина, но у вас никогда не будет детей».

После этих его слов я почувствовала себя никчемной, неспособной, абсолютно ни к чему не пригодной — они лишали меня всякой надежды. Какая уж тут сказка. Моя жизнь приобрела печальный оборот без какого-либо будущего. И в добавок ко всему газеты не упустили возможности раструбить на всех углах о нашем несчастье.

«Теперь я могу вернуться на съемочную площадку и закончить фильм», — сказала я Карло, как только вошла в свою комнату по прибытии из аэропорта. Я тщетно пыталась казаться веселой и вести себя как ни в чем не бывало. Его улыбка искривилась в жуткую гримасу, продемонстрировав всю его беспомощность. И только тогда я дала волю своим чувствам и разразилась рыданиями.

Нескончаемые месяцы отчаяния, ощущением провала пронизана каждая клеточка души, это как наводнение, которое поглощает всё: дома, улицы, города. Даже Карло, человек дела, солидный бизнесмен, бесстрашный, но даже он не устоял. И впал в депрессию: работал, говорил, улыбался — всё через силу.

К счастью, судьба после трудностей всегда готовит сюрприз, какой-нибудь порыв ветра, который изменит курс, предвестник решения проблем. Это случилось и с нами.

Жена Гоффредо Ломбардо, продюсера, автора моего сценического псевдонима, пережила подобную историю, но вышла на нужного человека. В первую очередь мужчину, а уж во вторую — врача. Звали его Юбер де Ваттвилль, у него была своя гинекологическая клиника при «L’Ospedal cantonale» в Женеве.

Высокий, невероятно худой мужчина, лет под шестьдесят, с орлиным носом и аристократическими манерами, в меру сдержанный. Сначала я была разочарована, я ожидала увидеть скорее гостеприимного папу, чем сухого профессионала. Но я ошибалась. Познакомившись с ним поближе, я увидела в нем одного из самых чутких и нежных мужчин, которых мне доводилось когда-либо встречать. У него самого детей не было, но он перенес всю свою нерастраченную отцовскую любовь на свою работу, и те дети, которым он помогал появиться на свет, были в чем-то и его детьми.

Внимательно изучив мой случай, он пришел к намного более оптимистичным выводом, чем я ожидала. «У вас все в порядке, вы абсолютно нормальная женщина. В следующий раз, когда вы забеременеете, нужно будет вас понаблюдать, чтобы в точности разобраться, как действовать. Вот увидите, на этот раз все будет в полном порядке».

Когда в начале 1968 года я забеременела в третий раз, то сразу переехала в Женеву. Нашла гостиницу рядом с его кабинетом, легла на кровать и под его надежным присмотром стала терпеливо ждать, пока свершится чудо. Он обследовал меня со всех сторон, заставил сдать все анализы, какие только существуют, и в итоге с улыбкой сообщил: «Ваша проблема в том, что у вас нехватка эстрогенов, и это не дает плодному яйцу прикрепиться. Мы будем вводить их вам, и в декабре родится малыш, прямо как младенец Иисус!»

Это было одновременно и волнительные, и безмятежные месяцы ожидания, я их провела на восемнадцатом этаже отеля «Континенталь», месяцы вынужденного безделья, мне нужно было как-то отвлечься. И отвлечься мне удалось на кухне, которая напоминала мне о детстве, о семье, о жизни. Я начала готовить вместе с Инес, возрождая рецепты из прошлого, какие-то идеи, подхваченные в путешествиях по миру, советы шеф-поваров — крупных и не очень, с которыми мне довелось встречаться. Все это я очень прилежно записывала в свою тетрадочку, чтобы ничего из полученных знаний не упустить. Как-то раз Базилио, листая эту мою тетрадь, воскликнул: «Это же восхитительная поваренная книга! Почему бы нам ее не опубликовать?» Именно так и родились «Воспоминания и рецепты», опубликованные в 1971 году и снова вернувшиеся в книжные магазины в 2013 году. И любовь, и кухня сопровождали меня вплоть до долгожданного и наводящего страх дня родов.

Когда подошло время — мне было назначено кесарево сечение, во избежание последующих осложнений — де Ваттвилль приехал ко мне в гостиницу в пять утра, чтобы забрать тайком на машине. Он хотел уберечь меня от толп журналистов, собиравшихся вокруг клиники.

Всю ночь накануне, погруженная в свои мысли, я не могла уснуть. На самом деле я не хотела, чтобы моя беременность заканчивалась. Как только я вошла в клинику, то услышала плач новорожденных и осознала, что очень скоро точно так же заплачет и мой сын. Мне хотелось остановить время, растянуть его до бесконечности. Было страшно. Я не хотела ни с кем делить моего мальчика, он был целиком моим. Теперь я уже знаю, что это и есть тот самый момент, когда ты впервые ощущаешь себя мамой. А отделившись от сына, я предоставляла его своей собственной жизни.

Через несколько часов родился Карло Юбер Леоне младший — Карло, как его отец, Юбер, как доктор де Ваттвилль, Леоне, как дедушка по отцовской линии, — подарив мне такое невероятное счастье, какое я еще никогда не испытывала, сравнимое лишь с рождением Эдоардо четыре года спустя.

И вот теперь моя сказка, моя самая настоящая сказка, стала реальностью.

ПРИМЕЧАНИЯ

* Витторио Де Сика (1901-1974) – крупнейший итальянский кинорежиссер и актер, автор классических неореалистических лент «Умберто Д.» и «Похитители велосипедов». Один из «крестных отцов» Софи Лорен в кинематографе, снял ее в том числе в фильме «Чочара», за который актриса получила «Оскара».

*«Маменькины сынки» — «I Vitelloni», дословно «телята» — название раннего фильма Федерико Феллини.

* Софи Лорен жила в гражданском браке с продюсером Карло Понти (они заключили официальный брак в Мексике, но в Италии он не был признан). Оформить брак на родине у них не получалось много лет – Понти из-за особенностей итальянского законодательства никак не мог развестись с предыдущей женой. Соответственно, монахини в больнице рассматривали Лорен как женщину, прижившую ребенка во грехе.

* Тацио Нуволари — авто- и мотогонщик, чемпион Европы 1932 года.

Софи Лорен на церемонии вручения премии «Оскар»

1991 год. Софи Лорен получает почетный "Оскар" за достижения всей карьеры из рук Грегори Пека.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Софи Лорен не дала отрезать себе кончик носа

В Советском Союзе 60-х были две главные иностранные красавицы - Софи Лорен и Брижит Бардо. Итальянка и француженка. Брюнетка и блондинка. Ничего общего у них нет, кроме того, что родились они почти одновременно (Бардо - на восемь дней позже). Лорен удалось не уйти из кино с возрастом, провести жизнь с единственным мужем и написать мемуары (читайте далее)

Как Софи Лорен проверяли на беременность с помощью лягушонка

Ieri, oggi e domani; Vittorio de Sica (1963) - Sophia Loren striptease

Sophia Loren - Americano

Софи Лорен на церемонии вручения премии «Оскар»

Читайте также